Съ этого дня поведеніе Женевьевы становилось все болѣе нервнымъ и суровымъ. Въ домѣ бабушки перестали стѣсняться насчетъ ея мужа и открыто осуждали его поступки; соразмѣрно этимъ нападкамъ нѣжность ея къ Марку все убывала. Постепенно онъ обращался въ общаго врага, въ человѣка, который пренебрегаетъ всѣми законами нравственности. Всякое посѣщеніе Женевьевой домика на площади Капуциновъ отражалось въ семейной жизни вспышками и оскорбительными словами и все большею и большею холодностью въ отношеніяхъ. Ссоры происходили обыкновенно вечеромъ, когда супруги ложились въ кровать; днемъ они рѣдко видѣлись: онъ былъ занятъ работами въ классѣ, она бывала или у бабушки, или въ церкви. Ихъ любовная близость постепенно переходила во вражду, и Маркъ, несмотря на свою уступчивость и терпимость, иногда не могъ воздержаться отъ рѣзкаго слова. Однажды онъ сказалъ ей:
— Завтра, моя дорогая, ты мнѣ будешь нужна въ классѣ послѣ обѣда.
— Завтра я не свободна: меня ждетъ аббатъ Кандьё. Да, кромѣ того, я вообще не хочу тебѣ помогать, — не разсчитывай на меня.
— Какъ, ты не хочешь больше мнѣ помогать?
— Нѣтъ, я осуждаю твои занятія. Пропадай, если тебѣ это нравится, а я хочу искать спасенія души.
— Тогда лучше каждому изъ насъ идти своей дорогой!
— Какъ хочешь.
— Голубушка моя! Неужели отъ тебя я слышу такія слова? Они не только омрачили твой умъ, но и подмѣнили твое сердце… Ты теперь заодно съ этими ханжами!
— Молчи, молчи, несчастный! Ты, ты самъ находишься на пути лжи и погибели! Ты кощунствуешь, ты заодно съ дьяволомъ, и мнѣ нисколько не жаль этихъ дѣтей, если они такъ глупы, что давно не убѣжали отъ тебя!
— Бѣдная моя, ты когда-то была умна и образованна, — какъ можешь ты говорить такія глупости?!
— Ну что-жъ! Когда жены дѣлаются глупыми, ихъ бросаютъ!
Маркъ, возмущенный, не пытался съ нею спорить, не пытался, какъ бывало, увлечь ее своими ласками. Часто они оба лежали съ открытыми глазами и не могли уснуть. И тотъ, и другой чувствовали, что они оба не спятъ, но не находили другъ для друга ласковаго слова, и окружающій ихъ мракъ казался бездонною пропастью. отдѣляющею этихъ когда-то страстныхъ любовниковъ.
Марка болѣе всего огорчало постепенно развивавшееся чувство ненависти къ школѣ со стороны Женевьевы; она съ презрѣніемъ относилась къ дѣтямъ, которыхъ онъ обучалъ съ такою любовью. Она ежедневно съ горечью выказывала свою ревность къ этимъ малышамъ, видя его ласковое къ нимъ отношеніе и горячее желаніе сдѣлать изъ нихъ гражданъ мира и справедливости. Въ сущности, всѣ ихъ ссоры происходили, главнымъ образомъ, изъ-за школы, потому что и она сама была лишь взрослымъ ребенкомъ, котораго слѣдовало учить и просвѣщать, и который лишь изъ упрямства отстаивалъ навязанныя ему со стороны заблужденія. Ей казалось, что онъ кралъ у нея ту нѣжность, которую выказывалъ ученикамъ. Она воображала, что, пока онъ относится къ нимъ съ такою отеческою заботливостью, ей не удастся овладѣть имъ, заставить его успокоиться въ ея объятіяхъ и отречься отъ всѣхъ своихъ бредней. Вся борьба для нея сосредочивалась на желаніи одержать именно такую побѣду; проходя мимо его класса, она всегда ощущала безсильную злобу и раздраженіе, сознавая свое безсиліе вырвать его оттуда и покорить своей волѣ человѣка, съ которымъ еще раздѣляла супружеское ложе.
Проходили мѣсяцы, и борьба между Маркомъ и Женевьевой все обострялась. Въ домикѣ госпожи Дюпаркъ пока еще не было рѣшено вызвать окончательный разрывъ. Вѣдь у нихъ впереди было еще много времени. Не говоря о братѣ Фульгентіи, который не отличался послѣдовательностью въ своихъ дѣйствіяхъ и больше путалъ и болталъ всякій вздоръ, другія духовныя лица, въ особенности отецъ Ѳеодосій и отецъ Крабо, были слишкомъ опытными руководителями душъ, чтобы не понять, что по отношенію къ Женевьевѣ требовались большая осторожность и выдержка: она была женщина страстная, съ прямою душою и любящимъ сердцемъ; они понимали, что, пока она не порвала супружескихъ отношеній, ее невозможно разлучить съ мужемъ и довести послѣдняго до состоянія остраго горя. Имъ предстояло шагъ за шагомъ разрушить сильную, искреннюю любовь, вырвать ее съ корнемъ, такъ, чтобы она не могла больше возродиться; такое дѣло требовало времени и умѣнья. Поэтому они пока оставляли Женевьеву въ рукахъ аббата Кандьё, разсчитывая, что онъ постепенно усыпитъ ея душевную энергію, а затѣмъ поджидали удобной минуты, чтобы произвести рѣшительный натискъ; они пока довольствовались тѣмъ, что внимательно за нею слѣдили. Они совершали чудеса ловкой хитрости и коварства.
