Маркъ, читавшій книгу, поднялъ голову и сказалъ:
— Извини, душа моя, но ты не пойдешь къ аббату Кандьё.
— Почему?
— Очень просто! Я тебѣ уже говорилъ свое мнѣніе о несвоевременности конфирмаціи.
Женевьева разсмѣялась ироническимъ смѣхомъ.
— Ты съ ума сошелъ, мой другъ! Какое же будетъ ея положеніе! Видѣть дочь отверженной, презираемой всѣми! Никто на ней не женится! Я нахожу, что ты поступаешь совершенно нелогично.
Маркъ отвѣтилъ спокойно:
— Очень можетъ быть. Прежде я выказывалъ много слабости и безхарактерности, но теперь рѣшилъ быть твердымъ и не отступать отъ своихъ принциповъ.
— Что же ты хочешь сдѣлать?
— Я хочу, чтобы Луиза достигла совершеннолѣтія и сама за себя рѣшила, какъ ей быть. Я противъ того, чтобы дѣтей отдавать въ руки аббатовъ и кюрэ, которыхъ считаю плохими воспитателями.
— У тебя свои права отца, но у меня права матери, и я не дозволю, чтобы у меня съ этихъ лѣтъ отнимали ребенка. Если нужно будетъ, я сама готова сопровождать дочь къ аббату Кандьё.
Маркъ вскочилъ со своего мѣста въ припадкѣ сильнаго гнѣва. Но онъ нашелъ въ себѣ еще силу, чтобы сдержаться и не выговорить такихъ словъ, которыя сдѣлали бы разрывъ неизбѣжнымъ. Что дѣлать? Онъ все еще любилъ эту женщину и не могъ своими руками разрушить окончательно семейный очагъ. Онъ еще не забылъ того счастья, которое она ему давала, тѣхъ ласкъ, которыми она приковывала его къ себѣ; ребенокъ, причина настоящаго раздора, былъ ихъ ребенкомъ, — и Маркъ стоялъ убитый, безвольный, не зная, какъ выйти изъ того ужаснаго положенія, въ которомъ очутился. Надо было ежедневно начинать безконечныя ссоры, отнимать у матери дочь, быть жестокимъ и грубымъ, а у него на это не хватало рѣшимости. Въ немъ было слишкомъ мало энергіи, чтобы хладнокровно отстаивать свое требованіе и вести борьбу, которая одинаково терзала бы и его сердце, и сердца близкихъ ему людей.
Луиза все время молча слушала ссору отца съ матерью, не смѣя сказать ни слова. Она смотрѣла на нихъ, широко раскрывъ свои каріе глаза, съ выраженіемъ все возраставшей печали.
Она была довольно большого роста для своихъ лѣтъ; лицо, привѣтливое и спокойное, имѣло сходство и съ семьею Дюпаркъ, и съ семьею Фромановъ: первыхъ она напоминала своимъ упрямымъ ртомъ, а на Фромановъ походила высокимъ лбомъ, за которымъ таился недюжинный умъ. Она была еще ребенокъ, но проявляла много смѣтливости и любознательности, постоянно разспрашивая отца обо всемъ, что ее интересовало. Она обожала его, но любила и мать, которая относилась къ ней съ большою заботливостью.
— Слушай, папа, отчего ты меня не хочешь пустить къ аббату Кандьё? Вѣдь ты самъ говоришь, что надо все знать, чтобы рѣшить, что лучше. Мама объяснитъ мнѣ урокъ, а если я не пойму чего-нибудь, то обращусь къ тебѣ.
Дѣвочка бросилась на шею отца, желая какъ-нибудь положить конецъ этой ссорѣ, которая происходила изъ-за нея; поцѣловавъ отца, она бросилась къ матери, точно желая и ее утѣшить.
Маркъ долженъ былъ уступить: у него не было ни силы, ни возможности избрать другой путь для возстановленія домашняго мира. Онъ упрекалъ себя за свою слабость, но борьба была слишкомъ мучительна. Онъ надѣялся лишь на благоразуміе своей дочери, которая обладала такою чуткою душою и такъ заботилась о томъ, чтобы примирить отца съ матерью. Но вѣдь она — ребенокъ: ее легко могутъ отнять у него, какъ отняли мать. Маркъ страшно мучился, былъ недоволенъ собою и со страхомъ заглядывалъ въ будущее. А будущее готовило ему новыя страданія.
Въ школѣ Марка наступала съ каждымъ годомъ новая смѣна учениковъ. Его любимый ученикъ, Себастіанъ Миломъ, по совѣту Марка подготовлялся къ поступленію въ нормальную школу въ Бомонѣ, послѣ того, какъ получилъ свидѣтельство объ окончаніи городского двухкласснаго училища въ Мальбуа. Кромѣ Себастіана, школу окончили еще четверо: оба сына Долуара, Огюстъ и Шарль, и оба Савена, близнецы Ахиллъ и Филиппъ. Огюстъ занялся тѣмъ же ремесломъ, что и его отецъ, т. е. сдѣлался каменщикомъ, а Шарль поступилъ въ ученики къ слесарю. Что касается Савена, то онъ не хотѣлъ послушать совѣта Марка и сдѣлать изъ своихъ сыновей наставниковъ.
— Къ чему? — говорилъ онъ. — Чтобы они умерли съ голоду, вступивъ на самое неблагодарное поприще? Учителей всѣ презираютъ, и каждый можетъ оскорбить ихъ безнаказанно.
