— Ахъ, наконецъ-то мы договорились! — сказалъ онъ тихо. — Вѣдь въ сущности все сводится къ процессу, — не такъ ли? Вамъ надо во что бы то ни стало уничтожить во мнѣ друга, защитника Симона, приверженца справедливости, и вы хотите достигнуть этого путемъ гоненія и нравственной пытки… Можете быть увѣрены, что рано или поздно истина и справедливость восторжествуютъ: Симонъ вернется съ каторги, и день оправданія его настанетъ; настанетъ также и тотъ день, когда истинные виновники, обманщики, носители мрака и смерти, будутъ сметены съ лица земли!
Затѣмъ, обращаясь къ госпожѣ Бертеро, погрузившейся снова въ свое обычное состояніе приниженности, онъ проговорилъ еще болѣе тихимъ голосомъ:
— Я жду Женевьеву; скажите ей, что я жду ее; скажите ей это, когда вы замѣтите, что она можетъ понять васъ. Я буду ждать ее до тѣхъ поръ, пока мнѣ ее наконецъ вернутъ. Можетъ быть, пройдутъ годы, но она все-таки вернется ко мнѣ,- я знаю… Для страданія нѣтъ мѣры; надо много, много страдать, чтобы получить удовлетвореніе и познать, что такое счастье.
Сказавъ это, онъ ушелъ; сердце его ныло отъ перенесенной горькой обиды и въ то же время было исполнено отваги. Госпожа Дюпаркъ снова принялась за свое нескончаемое вязанье, и Маркъ почувствовалъ, какъ послѣ его ухода маленькій домикъ опять погрузился въ холодный полумракъ, который нагоняла на него сосѣдняя церковь.
Прошелъ мѣсяцъ. Марку было извѣстно, что Женевьева поправляется очень медленно. Какъ-то въ воскресенье Пелажи пришла за Луизой. Вечеромъ онъ узналъ отъ дочери, что мать уже встала съ постели, но очень худа и слаба, хотя все-таки можетъ спускаться по лѣстницѣ и обѣдать въ маленькой столовой. Въ немъ съ новою силою ожила надежда на возвращеніе Женевьевы; лишь только она будетъ въ состояніи пройти пѣшкомъ отъ площади Капуциновъ до школы, она вернется. Она навѣрное теперь все обдумала. и сердце ея смягчилось; онъ вздрагивалъ при малѣйшемъ шорохѣ, думая, что это ея шаги. Но проходили недѣли, а Женевьева не возвращалась; невидимыя руки, удалившія ее изъ дома, несомнѣнно держали на запорѣ двери и окна, чтобы сохранить ее у себя. Маркъ сильно грустилъ, но ни на минуту не терялъ своей непоколебимой вѣры въ побѣду правды и любви. Въ эти тяжелые дни онъ находилъ истинное утѣшеніе, навѣщая какъ можно чаще маленькаго Климента, кормилица котораго жила въ хорошенькой деревушкѣ Дербекурѣ, среди привольныхъ луговъ Верпили и живописныхъ тополей и вербъ. Здѣсь онъ находилъ чудесное подкрѣпленіе, разсчитывая, быть можетъ, на счастливую случайность встрѣтиться когда-нибудь у колыбели дорогого ребенка съ Женевьевой. Говорили, что она еще слишкомъ слаба и не можетъ выходить изъ дому, и потому кормилица каждую недѣлю носила ребенка къ матери.
