Съ тѣхъ поръ Маркъ жилъ однимъ лишь ожиданіемъ. Скоро долженъ былъ исполниться годъ, какъ кассаціонный судъ началъ свое слѣдствіе, замедленное всевозможными усложненіями и новыми препятствіями, возникавшими безъ конца, благодаря усердной работѣ темныхъ силъ. Въ семьѣ Лемановъ послѣ свѣтлой радости, вызванной первымъ постановленіемъ суда о разрѣшеніи пересмотра дѣла, опять начали предаваться отчаянію при видѣ такой медлительности, въ особенности когда отъ Симона получались тревожныя вѣсти. Кассаціонный судъ, находя преждевременнымъ вернуть Симона немедленно во Францію, все-таки увѣдомилъ его, что его дѣло пересматривается. Но какимъ вернется онъ на родину? Дождется ли онъ вообще этого вѣчно откладываемаго возвращенія, и не сведутъ ни его долгія мученія раньше времени въ могилу? Даже Давидъ, всегда такой спокойный, храбрый, приходилъ въ ужасъ. И не только Давидъ и Маркъ жили въ такомъ безконечно мучительномъ ожиданіи, — вмѣстѣ съ ними страдало и все населеніе округа. На Мальбуа это отражалось замѣтнѣе всего; казалось, будто оно никакъ не можетъ оправиться отъ продолжительной тяжкой болѣзни, которая пріостанавливаетъ общественную жизнь. Такое положеніе вещей какъ нельзя лучше благопріятствовало антисимонистамъ, которые успѣли уже оправиться отъ опасной для нихъ находки въ бумагахъ отца Филибена. Понемногу, благодаря тягучему формализму, благодаря ложнымъ извѣстіямъ, распространяемымъ о таинственномъ веденіи слѣдствія, они снова увѣровали въ возможность торжества ихъ партіи и предсказывали полное пораженіе симонистовъ. Гнусныя статьи «Маленькаго Бомонца» снова наполнились ложью и клеветою. Во время торжества въ честь св. Антонія Падуанскаго отецъ Ѳеодосій позволилъ себѣ въ проповѣди намекнуть на близкую побѣду истиннаго Бога надъ проклятымъ племенемъ Іуды. На улицахъ, на площадяхъ замелькалъ опять братъ Фульгентій; онъ проносился, какъ вихрь, дѣловитой походкой, съ ликующимъ лицомъ, какъ будто онъ участвовалъ въ апоѳозѣ и выступалъ передъ торжественной колесницей. Что касается брата Горгія, то конгрегація, находя его слишкомъ неосторожнымъ, старалась по возможности удерживать его въ стѣнахъ монастыря, опасаясь, однако, удалить его совершенно, какъ удалила отца Филибена; а Горгій отличался безпокойнымъ нравомъ, — ему нравилось всюду показываться, изумлять людей величіемъ своей святости, разсуждать открыто о своемъ единеніи съ небомъ. Два раза онъ надѣлалъ много шума тѣмъ, что билъ по щекамъ дѣтей, которыя, выходя изъ его школы, позволяли себѣ шалости. Такое рѣзкое проявленіе благочестія совершенно смутило мэра Филиса, человѣка дѣйствительно набожнаго, такъ что онъ счелъ даже необходимымъ вступиться за интересы церкви. Вопросъ этотъ былъ подвергнутъ разсмотрѣнію на одномъ изъ засѣданій городского совѣта, гдѣ присутствовалъ и Даррасъ, потерявшій еще больше голосовъ; но онъ продолжалъ соблюдать осторожность въ дѣйствіяхъ, потому что и теперь не переставалъ мечтать о званіи мэра: если только дѣло Симона приметъ благопріятный оборотъ, онъ вновь будетъ избранъ громаднымъ большинствомъ, а пока уклонялся отъ разговоровъ, касавшихся этого человѣка, и держалъ языкъ за зубами; Даррасъ всегда приходилъ въ волненіе, когда замѣчалъ, что монахи и патеры начинаютъ ликовать въ Мальбуа, точно вновь одержали побѣду.
