Затѣмъ всѣ трое направились къ двери. Когда они дошли до нея, то остановились, постояли съ минуту, все еще не говоря ни слова, точно радуясь, что они могутъ еще затянуть минуту разлуки. Наконецъ Маркъ распахнулъ двери настежь; мадемуазель Мазелинъ прошла въ свой садъ, оглянулась и посмотрѣла въ послѣдній разъ на отца, котораго обнимала дочь, спрятавъ свое лицо у него на груди.
— Прощайте, другъ мой, — проговорила учительница.
— Прощайте, другъ мой, — отвѣтилъ Маркъ.
Это были послѣднія слова; дверь медленно затворилась. Затѣмъ съ обѣихъ сторонъ осторожно задвинули засовы, но они заржавѣли и издали короткій, жалобный звукъ. Этотъ звукъ навѣялъ еще большую грусть. Все было кончено: доброта и дружба были убиты слѣпою ненавистью.
Прошелъ еще мѣсяцъ. Маркъ остался вдвоемъ съ дочерью; онъ чувствовалъ, какъ одиночество и заброшенность подкрадываются къ нему все ближе и ближе, Луиза продолжала посѣщать уроки мадемуазель Мазелинъ, которая, преслѣдуемая любопытными взглядами ученицъ, старалась обходиться съ нею, какъ съ другими, не отдавая ей никакого предпочтенія. Дѣвочка уже не оставалась у нея послѣ занятій, а тотчасъ же возвращалась домой, чтобы готовить уроки съ отцомъ. Встрѣчаясь на улицѣ, учитель и учительница обмѣнивались простымъ поклономъ и ограничивались разговорами, имѣвшими прямое отношеніе къ исполняемымъ ими обязанностямъ. Такое поведеніе было тотчасъ же замѣчено, и въ Мальбуа каждый выражалъ по этому поводу свои догадки. Люди благоразумные были очень довольны, что они сумѣли сразу положить конецъ распущенной на ихъ счетъ низкой клеветѣ, но зато другіе издѣвались и торжествовали: это еще ничего не доказываетъ, что они соблюдаютъ приличія передъ людьми, — кто запрещаетъ влюбленнымъ видѣться по ночамъ, и если только у дѣвочки чуткій сонъ, можно себѣ представить, чего она наслушается. Когда Маркъ узналъ черезъ Миньо эти новыя подлыя сплетни, на него напало страшное уныніе. Бывали дни, когда мужество его ослабѣвало: къ чеку обращать жизнь въ мученіе, отказываться отъ счастья, если никакая жертва не удовлетворяетъ злого врага? Никогда еще одиночество не казалось ему столь горькимъ и невыносимымъ. Съ приближеніемъ ночи, когда онъ оставался вдвоемъ съ Луизой въ холодномъ, опустѣломъ жилищѣ, его охватывало непреодолимое отчаяніе при одной мысли, что можетъ настать день, когда онъ потеряетъ и этого ребенка, и у него не останется ни одного любящаго, дорогого ему существа.
Дѣвочка обыкновенно сама зажигала лампу и садилась за приготовленіе уроковъ.
— Папа, прежде чѣмъ я лягу спать, я хочу еще разъ повторить урокъ исторіи, — говоритъ она.
— Хорошо, моя дорогая, работай.
На него ночная тишина пустого дома наводила безпокойство. Маркъ не могъ продолжать поправку ученическихъ тетрадей; онъ всталъ и тяжелыми шагами ходилъ изъ угла въ уголъ по большой комнатѣ, словно желая схорониться во мракѣ, наполнявшемъ комнату, — лампа подъ абажуромъ освѣщала лишь небольшое пространство.
Проходя мимо дочери, онъ наклонялся надъ нею и со слезами на глазахъ цѣловалъ ея волосы.
— Папа, что съ тобою? — спрашивала она. — Ты все еще горюешь!
Порою на ея лобъ падала горячая слеза. Она оборачивалась, обнимала его, ласкалась къ отцу и усаживала его рядомъ съ собою.
— Ты напрасно, папа, такъ сильно отчаиваешься, когда мы остаемся вдвоемъ. Днемъ ты всегда храбрый, а вечеромъ тебя забираетъ страхъ, какъ бывало прежде со мною, когда я боялась оставаться въ потемкахъ. У тебя есть работа; ты долженъ работать.
Отецъ старался улыбнуться.
— Ты, какъ видно, гораздо умнѣе меня… Разумѣется, я сейчасъ же примусь за дѣло.
Но когда онъ взглядывалъ на дочь, глаза его снова затуманивались, и онъ осыпалъ ее горячими поцѣлуями.
— Что съ тобою? что съ тобою? — бормотала она, сама растроганная до слезъ. — Зачѣмъ обнимаешь ты меня такъ крѣпко?
Весь дрожа, онъ называлъ ей причину своего страха, сознавался, что окружающій его полумракъ еще сильнѣе напоминаетъ ему страшную угрозу.
— Только бы ты у меня осталась, дитя мое, только бы тебя не отняли также, какъ твою мать!
Дѣвочка молча ласкалась къ отцу, и они плакали вмѣстѣ. Когда же ей удавалось усадить его опять за поправку ученическихъ тетрадей, она снова принималась за повтореніе своихъ уроковъ. Проходило нѣсколько минутъ, и безпокойство съ новою силою овладѣвало Маркомъ; онъ долженъ былъ встать и ходить взадъ и впередъ. Казалось, будто онъ ищетъ въ этомъ мракѣ, въ этой глубокой тишинѣ осиротѣлаго дома потерянное счастье.
