— Ахъ, я, право, не знаю, какъ я себя чувствую. Я просто выношу жизнь, не задумываясь, пока Богъ даетъ мнѣ силы жить.
Маркъ вздрогнулъ отъ мучительной жалости къ этой несчастной женщинѣ; онъ почуялъ такое глубокое горе, что невольно воскликнулъ:
— Женевьева, дорогая Женевьева, въ чемъ твое горе, скажи мнѣ? что терзаетъ тебя? Не могу ли я помочь тебѣ, облегчить твои страданія?
Но она невольно отодвинулась отъ него, видя, что онъ приблизился къ ней настолько, что почти коснулся складокъ ея одежды.
— Нѣтъ! Нѣтъ! Между нами нѣтъ ничего общаго; ты не можешь ни въ чемъ помочь мнѣ, потому что насъ раздѣляетъ пропасть… Ахъ! еслибы я и высказала тебѣ свое горе, — къ чему? Ты бы все равно не понялъ.
Но она все-жъ-таки заговорила, коротенькими, лихорадочно взволнованными фразами, не замѣчая того, что она исповѣдывалась передъ нимъ, вся подавленная нахлынувшимъ на нее отчаяніемъ. Она разсказала ему, что, несмотря на запрещеніе бабушки, пришла сюда, въ Бомонъ, чтобы исповѣдываться у знаменитаго проповѣдника, миссіонера, отца Атаназія, рѣчи котораго приводили въ восхищеніе всѣхъ бомонскихъ дамъ. Онъ находился здѣсь только проѣздомъ и, по слухамъ, совершалъ удивительныя исцѣленія, успокаивая самыя неспокойныя души, приводя ихъ къ умиротворяющему подчиненію; достаточно было одного его слова, одной общей молитвы, чтобы ангельская улыбка озарила лицо самыхъ несчастныхъ грѣшницъ. Она только что вышла изъ собора, гдѣ молилась два часа, высказавъ ему на исповѣди все свое страстное желаніе вкусить высшаго духовнаго счастья вѣрующей, а онъ только отпустилъ ея грѣхи, сказавъ ей, что ее смущаетъ бѣсъ гордыни, приказалъ ей смирить свою душу дѣлами благотворительности, уходомъ за больными. Но, несмотря на полную готовность смириться, несмотря на самыя горячія мольбы, она не нашла успокоенія, — она вышла изъ собора съ тою же душевною смутою: она жаждала всецѣло отдаться Богу, всѣмъ своимъ существомъ, и все-таки не могла обрѣсти то душевное и тѣлесное спокойствіе, къ которому стремилась.
Маркъ постененно началъ проникать въ душевное настроеніе Женевьевы, и сердце его радостно забилось; ея неудовлетворенная печаль служила для него залогомъ будущаго съ ней примиренія. Очевидно, что ни аббатъ Кандьё, ни даже отецъ Ѳеодосій не могли удовлетворить ея жажды истинной любви. Она познала эту любовь и не могла отрѣшиться отъ нея; ей нуженъ былъ супругъ и его страстныя ласки. Блѣдное, мистическое поклоненіе божеству не могло удовлетворить ея жажды счастья; оно только раздражало ее и доводило до отчаянія. Въ ней осталось лишь упрямство рьяной католички; она посѣщала церковныя службы и налагала на себя строгія лишенія, чтобы заглушить голосъ сердца и подавить ту горечь, которая зародилась въ ея душѣ отъ постояннаго разочарованія въ своихъ иллюзіяхъ. Все указывало на совершающійся переломъ: то, что она взяла къ себѣ сына и занималась имъ, то, что присутствіе Луизы доставляло ей истинное удовольствіе, и что она подчинялась вліянію этого умнаго ребенка, который незамѣтно внушалъ ей желаніе вернуться къ семейному очагу. У Женевьевы, кромѣ того, происходили постоянныя ссоры съ госпожой Дюпаркъ, и она искренно возненавидѣла домикъ на площади Капуциновъ, такой холодный и непривѣтливый, гдѣ она изнывала отъ скуки и вѣчной вражды. Душевный кризисъ заставилъ ее обратиться наконецъ къ этому знаменитому проповѣднику, вопреки запрету бабушки; она обратилась къ нему, какъ къ послѣднему убѣжищу, надѣясь, что онъ разрѣшитъ ея сомнѣнія и вернетъ ей душевный покой, чего не могли сдѣлать ни отецъ Кандьё, ни отецъ Ѳеодосій; но и онъ ничего не могъ ей сказать, не могъ воскресить ея увядающую душу, а посовѣтовалъ слишкомъ наивныя средства, которыя не могли удовлетворить ея духовные запросы.
— Дорогая моя! — воскликнулъ Маркъ, глубоко потрясенный мученіями своей любимой Женевьевы. — Тебѣ недостаетъ семейнаго счастья; ты скучаешь о своихъ близкихъ. Вернись, вернись ко мнѣ, и ты снова будешь счастлива.
Она горделиво отшатнулась отъ него и повторила:
— Нѣтъ, нѣтъ! Никогда, никогда не вернусь я къ тебѣ. Если я страдаю, то только потому, что раздѣляла твой грѣхъ, принадлежала человѣку, глубоко развращенному. Когда я иногда жалуюсь на свою судьбу, бабушка мнѣ всегда говоритъ, что я несу наказаніе за свой грѣхъ и за твой. Я искупаю наши общія прегрѣшенія; твой ядъ невѣрія разъѣдаетъ мою душу.
— Милая моя, ты говоришь совсѣмъ неразумныя рѣчи. Тебя наконецъ сведутъ съ ума. Если я хотѣлъ внушить тебѣ новыя мысли, то лишь въ надеждѣ, что ты раздѣлишь со мною лучшее будущее; я хотѣлъ пріобщить тебя къ той благодатной жатвѣ, которая принесетъ людямъ счастье! Мы съ тобою слились воедино и я твердо убѣжденъ, что наши дѣти вернутъ тебя къ нашему семейному очагу. Тотъ ядъ, о которомъ говоритъ твоя бабушка, — это наша любовь, и она будетъ жить вѣчно, она воскреситъ твою душу и приведетъ тебя въ мои объятія.
