Онъ провелъ Марка чрезъ билліардную комнату и осторожно открылъ дверь въ большой салонъ, впустилъ его туда, а самъ готовился уйти, очень довольный тою ролью, которую онъ игралъ; онъ согнулъ спину съ видомъ подобострастія, и въ этомъ движеніи выказалась вся приниженность его расы, несмотря на его высокое положеніе короля биржи.
— Войдите, — васъ ждутъ.
Баронъ исчезъ, а Маркъ, удивленный всей этой комедіей, очутился съ глазу на глазъ съ отцомъ Крабо, который стоялъ въ своей черной, длинной рясѣ посреди роскошнаго салона съ красными обоями и блестящею позолотою. Съ минуту оба молчали.
Марку показалось, что прекрасный іезуитъ, столь свѣтскій и ловкій, значительно постарѣлъ: волосы его побѣлѣли, лицо носило слѣды тѣхъ ужасныхъ заботъ, которыя онъ переживалъ въ послѣднее время. Но голосъ его сохранилъ все тѣ же очаровательные, ласкающіе звуки.
— Милостивый государь, — обратился онъ къ Марку. — простите меня, что я воспользовался случайными обстоятельствами, которыя свели насъ въ одинъ и тотъ же часъ въ этомъ домѣ, и обратился къ вамъ съ просьбою удѣлить мнѣ нѣсколько минутъ для разговора. Мнѣ извѣстны ваши заслуги, и, повѣрьте, я умѣю уважать чужое мнѣніе, если оно искренно, честно и смѣло.
Отецъ Крабо говорилъ долго, разсыпаясь въ похвалахъ своему собесѣднику, желая очаровать и одурманить его своими рѣчами. Но такой пріемъ былъ слишкомъ простъ, слишкомъ понятенъ, и Маркъ, поклонившись отцу Крабо изъ вѣжливости, спокойно ожидалъ конца его рѣчи, стараясь скрыть свое любопытство; онъ понималъ, что если такой человѣкъ рѣшился на столь рискованные переговоры, то онъ имѣлъ на это весьма уважительныя причины.
— Какъ ужасно, — воскликнулъ наконецъ отецъ Крабо, — что въ настоящія смутныя времена самые просвѣщенные умы не могутъ столковаться; между тѣмъ наши разногласія заставляютъ страдать людей, достойныхъ полнаго уваженія. Такъ, напримѣръ, предсѣдатель суда Граньонъ…
Замѣтивъ невольное движеніе Марка, отецъ Крабо какъ бы спохватился и продолжалъ:
— Я говорю о немъ, потому что хорошо его знаю. Онъ — мой другъ и, такъ сказать, мое духовное чадо. Трудно встрѣтить болѣе высокую душу, болѣе честное, правдивое сердце. Вамъ, вѣроятно, не безызвѣстно, въ какомъ непріятномъ положеніи онъ очутился благодаря тому обвиненію, которое на него взведено; ему грозятъ серьезныя затрудненія, которыя разрушатъ всю его карьеру. Онъ потерялъ сонъ, и вы сами пожалѣли бы его, видя его отчаяніе.
Наконецъ Маркъ понялъ. Было очевидно, что клерикалы рѣшили спасти Граньона, который недавно вернулся на лоно церкви, — боясь, что его осужденіе нанесетъ ей рѣшительный ударъ.
— Я отлично понимаю его мученія, — отвѣтилъ Маркъ, — но онъ самъ виноватъ въ своемъ несчастіи. Судья долженъ знать законъ, а то сообщеніе, которое онъ сдѣлалъ присяжнымъ, имѣло самыя печальныя послѣдствія.
— Повѣрьте. что онъ это сдѣлалъ совершенно нечаянно, — воскликнулъ іезуитъ, — Письмо, полученное имъ въ послѣднюю минуту. показалось ему совсѣмъ незначащимъ. Онъ держалъ его въ рукѣ, когда отправился въ совѣщательную комнату по вызову присяжныхъ, и онъ даже не знаетъ, какъ это случилось, что онъ его показалъ.
Маркъ пожалъ плечами.
— Пусть онъ все это и разскажетъ новымъ судьямъ при пересмотрѣ процесса. Я собственно не понимаю, зачѣмъ вы все это мнѣ говорите; вѣдь я ничего не могу сдѣлать.
— О, не говорите этого, господинъ Фроманъ! Мы знаемъ, что вы, несмотря на свое скромное положеніе, имѣете очень большое вліяніе. Вотъ поэтому-то я и рѣшилъ обратиться къ вамъ. Вы были главной пружиной во всемъ этомъ дѣлѣ; вы — другъ семьи Симона, и онъ сдѣлаетъ все, что вы посовѣтуете. Неужели вы не пощадите несчастнаго, погибель котораго не представляетъ для васъ никакого значенія?
Іезуитъ сложилъ руки и умолялъ своего противника такъ убѣдительно, что Маркъ былъ пораженъ, не понимая, какъ могъ такой ловкій человѣкъ рѣшиться на такой неудачный и безуспѣшный шагъ. Неужели отецъ Крабо считалъ свое дѣло проиграннымъ? Безъ сомнѣнія, онъ имѣлъ какія-нибудь частныя свѣдѣнія о томъ, что пересмотръ дѣла считается рѣшеннымъ.
Іезуитъ какъ бы отрекался отъ своихъ сподвижниковъ, репутація которыхъ слишкомъ пострадала. Онъ говорилъ о братѣ Фульгентіи, что это человѣкъ безалаберный, горделивый, что онъ, конечно, искренно вѣрующій, но что недостатокъ нравственнаго чувства побудилъ его сдѣлать весьма недостойные поступки. Что касается брата Горгія, то на него онъ совсѣмъ махнулъ рукой и отрекся отъ него, какъ отъ заблудшаго сына. Если онъ пока не говорилъ открыто о невинности Симона, то казался готовымъ подозрѣвать брата Горгія въ самыхъ ужасныхъ преступленіяхъ.
— Вы видите, господинъ Фроманъ, что я не дѣлаю себѣ никакихъ иллюзій, — закончилъ свою рѣчь отецъ Крабо, — но было бы слишкомъ жестоко заставить другихъ невинныхъ людей искупать тяжелыми жертвами минутное заблужденіе. Помогите намъ спасти ихъ, и мы, въ свою очередь, вознаградимъ васъ, прекративъ съ вами борьбу по другимъ вопросамъ.
