– Я где-то слышал, что взрыв на атомной электростанции равносилен взрыву атомной бомбы, – лег Галкин на спину, заложил руки за голову. – Меня раньше нисколько не интересовало, что делается за рубежом, даже у нас, в стране. Мне было все равно, кто с кем воюет. Сейчас нет. Меня все интересует в этом мире, словно я за все в ответе.
– Потому что твоя жизнь зависит от новостей, – просто объяснил Волосов.
– Может быть, – ответил Галкин.
– Не может быть, а точно. В мире столько накоплено ядерного оружия, что хватит все человечество уничтожить три раза.
– Не три, а пятнадцать, – поправил Волосова Галкин.
Волосов отвернулся. Он был не в настроении, со свидания пришел рано. Молодой человек ворочался, не спал.
– Андрей Андреевич, вы не спите? – спросил Галкин. – Как вы думаете, останется что-нибудь после атомной войны?
Андрей Андреевич много думал над этим, хотя что тут думать: ничего не останется. Может, микроорганизмы какие будут. Андрей Андреевич проснулся рано, больше не мог уснуть, думал о Татьяне, террористе-смертнике… Это надо было решиться на такое. Думал о смерти, хотел, чтобы не мучиться , – разом.
– Вы что, Андрей Андреевич, вчера кричали: война! война! – подал голос Галкин. – Конец.
Андрей Андреевич покраснел. Он не хотел думал о смерти, но как не думать. Это был, наверно тот самый случай , когда бытие определяет сознание.
4
Слухи, что после завтрака домой, подтвердились. Полпервого Андрей Андреевич вышел из школы. Он еще не решил, куда идти: домой или к жене в больницу. Пошел домой, в больницу – потом. Татьяну парализовало, отнялась правая рука, и говорила она с трудом. Дома Андрей Андреевич в первую очередь включил телевизор, сел в кресло. Он хотел одного – покоя, и получил… Кто-то ругался на улице. Андрей Андреевич не смотрел на часы, сколько просидел за телевизором, – час, два… Астал и зачем-то пошел в убежище.
… Татьяна тогда замешкалась, надо было ей на кухню. Свежи были воспоминания… Потом Татьяна никак не могла согреться. Он достал шубу. В убежище действительно было холодно. А где мое розовое платье, спрашивала Татьяна. Платье было с короткими рукавами, не теплое. Татьяна была напугана. Она стояла у окна, когда была вспышка. Татьяна почти ничего не ела. Все думала о плохом, приближала это плохое. Через три дня будем дома, говорил Андрей Андреевич. Он всего на сутки ошибся – через четыре дня… Потом была бессонная ночь. Татьяна совсем занемогла…
Андрей Андреевич вылез из убежища… Он вытаскивал тогда Татьяну, она совсем обессилела.
Черная собака выбежала из дома напротив, и все началось сначала… Татьяна спрашивала розовое платье и все никак не могла согреться. Розовое платье было без рукавов…
Андрей Андреевич зачем-то опять полез в убежище.
Так, одна история
Она хорошо помнила, как залезла в овощную яму, стала перебирать картошку, рядом лежал фонарь. Она не хотела идти на дачу, болела, была с похмелья, но Андрей, муж: «Иди! Устал я один с дачей возиться! Продам, вот тогда узнаешь!» И она пошла. Андрей был человек неплохой, заботливый, но психованный, лучше его было не злить. Раз она запила, неделю не просыхала, пьяная уснула, а собутыльники все продукты из холодильника вынесли. Андрей пришел с работы – есть нечего. Как сумасшедший, он тогда набросился с кулаками. Она думала: все, конец… На следующий день она встать не могла, все тело болело, было в синяках. Вечером после работы Андрей просил прощения. Чего извиняться? Сама виновата. Она простила Андрея. К тому же Андрей был не чужой. Конечно, обидно было.
С Андреем она сошлась, когда уже была в годах, 40 лет. Это было второе замужество. С Григорием, первым мужем, она прожила восемь лет. Тихий был, словно не мужик. Она выпивала, был любовник. Григорий все знал, ничего не говорил. Потом ушел. Развод. От Григория была дочь Светка. У Андрея тоже был ребенок, сын. Он платил алименты.
Она год как была на пенсии, нигде не работала. Пенсия небольшая. Она, может быть, и пошла бы работать, она работала продавцом, но места не было. А работать на улице на фруктах у армян она не хотела. Да и Андрей был против работы у армян.
Она перебрала уже ведро картошки, гнили было немного, и стало вдруг плохо, закружилась голова. Лучше не становилось. Голова стала невесомой. И все поплыло – картошка, фонарь… Она ничего не понимала. Она хотела бы понять, но как, если все куда-то уплывало? И это конец. Все кончено. Так быстро и просто. Она хотела бы еще пожить, не готова была на небеса. Это нечестно.
– Андрей, я умираю, – слабым голосом произнесла она и повалилась на картошку.
