Ее горе пугает меня. Неужели Испе́р отказывал ей в добрых дарах королевского повара? Но только я собираюсь привлечь его к ответственности, как дверь в салон распахивается, и навстречу мне, шатаясь, движется моя фея. Видимо, она еще не ложилась спать, а сидела перед камином до двух часов ночи, собираясь с духом при помощи определенных жидких ингредиентов. Теперь у нее заплетается язык, что я понимаю по совершенно невнятному приветствию, похожему на «Воздарим раков».
Моя добрая фея отнюдь не склонна к вспышкам нежности, и все же я ожидаю, что она с облегчением заключит меня в объятия – ведь она знала, где я, и, должно быть, от страха за меня совсем потеряла рассудок. Как бы не так! Прежде чем успеваю осознать, что моя фея задумала, как она уже преодолевает разницу в росте между собой и Испе́ром и раздается удар. Ошеломленная, я смотрю на свою фею-крестную: она отвесила сыну императора звонкую пощечину! И это несмотря на то, что он доставил меня домой целой и невредимой.
– Я проклинаю тот день, когда ты вошел в нашу жизнь! – кричит она, по крайней мере, я подозреваю, что кричит фея именно это, потому что говорит она очень невнятно. – Ты нужен нам здесь не больше, чем деревне – чума! Убирайся отсюда, забирай своих солдат и никогда больше не показывайся!
Испе́р в шоке, как и я. Он делает шаг назад и смотрит на мою фею с изумлением – словно на забавное, неразумное животное, которое, с одной стороны, кажется довольно занимательным, а с другой – может нанести новый удар, что определенно необходимо предотвратить.
– Неужели тебе не понятно, – спрашивает он, – что произошло бы, если бы покушение на Перисала расследовал мой отец? А не я?
Моя фея зажмуривает глаза и враждебно смотрит на него, не отвечая.
– Так я скажу тебе, моя дорогая Леонор: император заковал бы в цепи любого, хоть отдаленно пахнущего древней магией, и
– Но ведь можно же иметь собственное мнение, – упрямо шепчет моя фея, но уже кажется намного более кроткой, чем раньше. Меж тем до нее, вероятно, доходит, что кричать на императорского сына и колотить его – не самая удачная идея.
Я пытаюсь разрядить обстановку, заключив мою фею в объятия и крепко прижимая ее к себе. Этот изворотливый, воинственный, никогда не довольный мною монстр-полугном – самая верная подруга, которая у меня есть. Даже если весь мир вокруг меня внезапно сойдет с ума – на нее я всегда смогу рассчитывать.
– Я, кстати, в порядке, – объявляю я фее в моих объятиях. – В доме сумасшедшего мельника время течет иначе, потому-то я и отсутствовала так долго.
– Я была уверена, что тебя забрал Король-Призрак.
– Его больше нет в живых, – говорю я.
– Он еще жив! – восклицает моя фея. – Он постоянно посылает своих духов. Они повсюду.
Пока моя фея не упомянула еще каких-нибудь вещей, о которых Испе́р, возможно, не должен слышать, отправлю-ка я ее лучше спать.
– Отдохни, фея-крестная. Мы все устали и измучены. Завтра мы сможем спокойно поговорить.
Она кивает, выпутывается из моих объятий и, покачиваясь, проходит мимо Испе́ра в свою спальню.
– На кухне еще остался овощной пудинг, – говорит она. – Если ты голодна, можешь его съесть.
Вскоре дверь за ней закрывается, и Каникла, которая уже добирается до нижней ступени вместе со своим пледом, предупреждает меня:
– Ни в коем случае не ешь его! На вкус он премерзкий.
Этци останавливается на лестнице в нескольких шагах от Каниклы и принимает в своем халате элегантную гордую позу.
– А что насчет барона? – спрашивает она. – Ты разрешишь ему появляться в нашем доме, Золушка? Я смогу, наконец, снова кататься с ним в санях?
– Да конечно, – отвечаю я, хотя по лицу Испе́ра видно, что он разрешил бы все иначе.
– Какая радость, – восклицает Этци. – Я сейчас же напишу барону. Кстати, он беспокоился о тебе так же, как и все мы.
После этой неизбежной цитаты из творчества Ба́ндита Боргера Шелли она разворачивается и шагает на верхний этаж, чрезвычайно прямо и по-женски элегантно, как если бы барон внимательно следил за каждым ее шагом.
– Думаешь, это было мудрым решением? – спрашивает меня Испе́р. – Я не доверяю этому парню.
– Да ладно, – отвечаю я. – Барон надоедлив, но безобиден. И раз уж мы заговорили об этом: королевский повар может передавать Каникле выпечку, и неважно, когда, где и как!
– Да-да, – соглашается Испе́р. – Я этого и не запрещал. Выпечку только проверяли перед тем, как она попадала в дом.
Я снова изучаю Каниклу, которая смотрит на меня блестящими глазами и постоянно утирает с круглых щек рукавом своей ночной рубашки свежие слезы. Почему тогда она плачет?
– Что-то с Гворрокко? – потрясенно спрашиваю я. – Где он?
– В моей постели, – отвечает Каникла. – Не волнуйся, Золушка, с ним все в порядке.
– Но что тогда случилось?
– Я так боялась, что ты никогда не вернешься! – рыдает она.
