Грюон еле заметно кивнул и легким движением пальцев отпустил передавшего слова Волдорта слугу. Тот мгновенно ретировался, повинуясь простому правилу быть дальше от господ, когда те хмуры, ибо подметил лишь сведенные брови и напряженные скулы кардинала. Пресвитер, отчаянно пытаясь предугадать причину, по которой священник звал его столь категорично, не спеша шел по коридорам замка. Слабость, что настигла его сразу после встречи с проводниками, отступила, оттесняемая напряженным ожиданием и раздумьями. Знать точно, чего ради его зовет Волдорт, он не мог — мог лишь строить догадки. Но догадки изматывали и в данном случае заводили в тупик, а потому кардинал решил не мучить себя и посмотреть, что будет. Приняв такое решение, он спокойно, и даже слишком, учитывая ситуацию, подошел к двери с квартетом вышколенных гвардейцев. Те приветствовали его дружным «ку-ум» с тройным ударом пик о пол и вытянулись. Грюон легко коснулся пальцами тяжелой двери, и та бесшумно отворилась. Если стражи и удивились, что дверь так легко поддалась, то вида не подали.
Кардинал скользнул в проем мягко, словно крадущийся кот, а дверь так же легко и беззвучно закрылась у него за спиной. Волдорт в задумчивости стоял у окна, и яркое солнце четко освещало его профиль. Бороздами проступали глубокие морщины, а щетина, что уже изрядно выросла, бодро топорщилась во все стороны, придавая ему несколько комичный вид. «Сдает старик, — мелькнула мысль, — он за последние дни словно на пару лет постарел. Не отдал бы Небу душу раньше, чем окажется бесполезен».
— Ты звал меня, брат? — как можно более спокойно спросил кардинал, пересекая комнату наискосок прямо к кровати больного.
Волдорт от неожиданности вздрогнул, отстраняясь от окна, и хрипло выдавил:
— Ваше Высокопреосвященство, простите великодушно, не слышал, как вы вошли.
— Должно быть, задумался, — снисходительно ответил Грюон и склонился над раненым.
Коснулся его лба пальцами и воскликнул:
— Да ты чудотворец, брат мой! Клянусь, он выживет. Даже лихорадки нет. Сон глубокий, спокойный. Очень скоро он станет на ноги. Я твой должник.
Волдорт сокрушенно улыбнулся: он был поражен тем, как выглядит кардинал. Свеж и бодр, в хорошем расположении духа. Самые разные мысли тут же зароились в голове священника, так и норовя ужалить. «Услышали ли Равнины молитву? Столкнулся ли кардинал с проводником, если да, то отчего бодр и свеж? Или же он отложил экзекуцию над бедным Лесли на вечер? — но последняя мысль быстро исчезла, так как было понятно, что откладывать данное дело было невозможно, иначе брат Хэйл не вез бы его так поспешно с подобным риском для жизни. — Так отчего кардинал не выглядит словно побитый пес? Почему?»
— Не без вашей помощи, — чуть дрогнув, скрипнул Волдорт. — Солнечные Бинты и, думается мне, Ласковая Забота, так изящно вплетенная в черные заклинания, впечатлили меня не меньше.
— Да. Но много ли стоило бы мое умение, если бы не твои руки хирурга? — нимало не смутившись, ответил кардинал и обернулся. — Скажи, там, в Равнинах, все лекари столь хороши?
Волдорт в очередной раз вздрогнул.
— Да будет тебе, брат мой. Ты эккури, который как-то попал в Немолчание и прожил тут долгую жизнь. Ну, не хочешь отвечать — не надо, может, как-нибудь потом, когда перестанешь бояться, расскажешь мне, каково это — иметь крылья и парить между скал. Вас ведь там называют скальниками?
Священник молчал, напряженно рассматривая пол перед собой. Кардинал не стал дожидаться ответа, снова повернулся к брату Хэйлу и сделал вид, что осматривает его раны под бинтами.
— Но все равно, кем бы ты ни был, ты сотворил доброе дело. Уверен, что в своей первой жизни ты тоже был полон данной добродетели.
— Как целебная трава или микстура? Как топор палача или меч рыцаря? — Волдорт подошел ближе, внимательно изучая мимику пресвитера, но тот был подобен ледяной скульптуре: ни один мускул на лице не дернулся. — Ведь они тоже полны добродетели. Пусть каждый по-своему, но оттого они не становятся хуже. Топор обязан быть острым, меч — еще и крепким вдобавок, микстура должна лечить. И тем микстура лучше, или, как будет угодно, добродетельнее, чем она лучше лечит. Даже яд имеет свою добродетель. И вне зависимости от того, в чьих руках находится меч ли, или лечебная трава — изувера или священнослужителя, — они не теряют своих способностей. И будут тем добродетельнее, чем эти способности лучше. Сильнее.