Я взялся за этот обветшавший гимнасиум и сделал из него воплощение красоты. Этой работой я занимался с любовью. И хотя ни в коей мере не пытался противопоставить ее многочисленным храмам и стадионам, что я возвел, она доставила мне такое же удовольствие, как Аугустиана или святилище, в котором я сейчас нахожусь, ибо, когда здание, все из белого мрамора, было завершено, оно стало центром жизни Макора, и, когда бы царь ни отплывал из Птолемаиды, он посещал меня и проводил долгие часы в мраморных банях. Он как-то признался мне, что часть самых счастливых часов в жизни он провел в Макоре, первом городе, который завоевал и обосновавшись в котором завладел Галилеей, а потом и всем еврейским царством.
Поскольку царь благоденствовал в Макоре, он дал мне полную свободу перестраивать мой маленький город: главные ворота обрели совсем другой вид, но я сохранил извилистый подход к ним; стены, которые, должно быть, были возведены во времена царя Давида, были подняты заново, так что город засиял, как драгоценный камень в соответствующем обрамлении. Улицы стали прямыми и чистыми, старые дома были снесены, и на их месте появились строения из белого известняка. Я обновил даже старую систему водоснабжения, поставив на главном спуске новые гранитные ступени, а рядом с самим источником – мраморные скамьи.
В нашем царстве господствовал римский мир, и посему окружение нашего городка тоже процветало. Дорога в Птолемаиду была спрямлена и вымощена каменными плитами, так что колесницы могли двигаться по ней если и без больших удобств, то, по крайней мере, быстро. Я приказал заменить старый давильный пресс для оливкового масла на участке моей семьи на новый, произведенный в Южной Италии, и обнес свои поля каменными стенами, обозначавшими их границы. Сельская местность вокруг города дышала уютом и покоем, которые я всегда ощущал, возвращаясь домой после работы в далеких городах, а в стенах города царило богатство, которое поступало к нам со всех концов света: Персия и Индия были столь же близки, как Британия или Галлия; торговые караваны приходили со всех сторон. Птолемаида принимала корабли из всех портов наших морей и даже с западного берега Африки. Старые евреи говорили мне, что Макор расширился, как в былые времена, – в его стенах обитает больше тысячи человек, а за стенами города спокойно процветают еще шестьсот. Мне довелось побывать на всех реках, что текут к востоку. Я приходил на кораблях во все морские порты. Я работал в Риме, Афинах и Александрии…
Проснулась моя жена. Я подошел к ее лежанке и осторожно коснулся пальцем ее маленького носика – пусть в этот последний день я буду первым, кого она увидит. Она приподняла голову от подушки и улыбнулась, а я вспомнил, как некий философ в Иерихоне однажды сказал мне: «Мужчина никогда не будет стариком, если его способна волновать женщина его же возраста». Если он прав, то я умру молодым. В это утро я чувствовал, что в состоянии пробежать большую дистанцию или заложить первые камни нового храма и люблю Шеломит. Улыбнувшись, она сказала: «Не хочу терять ни мгновения» – и опустила ноги на мраморный пол.
– Они просыпаются! – услышал я перекличку стражников, и это известие дошло до городских чиновников.
– Пришел наш день? – спросила Шеломит, и, пока она мылась в алебастровой чаше, что я вырезал в Антиохии, я сказал ей, что, по моему мнению, царь конечно же скончался – он не мог и дальше тянуть нить жизни, этого не могло быть – и еще до исхода дня должен явиться посланник с приказом, после которого к нам пожалуют солдаты с обнаженными мечами.
Нe менее одиннадцати раз в жизни я видел, как царские наемники расправлялись с узниками. Это было любимой забавой царя – разоружив своих врагов, он загонял их в узкое пространство, через распахнутые двери которого с ревом врывались его легионеры с короткими мечами. Я никогда не мог понять, почему солдаты повиновались ему, ведь на эту бойню было страшно даже смотреть. Она должна была вызывать отвращение и у тех, кто занимался этой резней. Но солдаты неизменно подчинялись ему, и их короткие мечи, блестя, продолжали вздыматься, пока военные туники не становились красными от крови. Ни одна из жертв не погибала от жестокого прямого удара. Как правило, их рубили на куски, отсекали уши, отрубали ноги у лодыжек, и эта бойня становилась для меня невыносимым зрелищем. Но царь неизменно стоял и смотрел. Языком, обложенным белым налетом, он облизывал губы; наливаясь яростью, он сплетал и расплетал короткие толстые пальцы, выкрикивая: «Перебить всех! Они выступали против меня!»
