Бен Хадад был высоким, сильным и жизнерадостным человеком, чьи караваны приносили ему преуспеяние. Во время путешествия в Дамаск он усвоил часть Талмуда, доставленного сюда из Вавилона, и это знание некоторых высказываний отцов еврейской учености сделало его чем-то вроде духовного пастыря своего племени, но он никоим образом не походил на традиционного раввина, мудреца или учителя. Он был добродушным и беспечным человеком, которому нравилась шумная суета торговли и который послал своего приемного сына Абд Умара в пустыню с караваном, когда тому минуло лишь одиннадцать лет.
– Заботься о верблюдах, и Бог позаботится о тебе, – сказал Бен Хадад темнокожему мальчику. – Если человек просит пятнадцать кусков, дай ему шестнадцать… если собираешься и дальше вести с ним дела.
Когда другие евреи Медины отказывались заниматься делами в шаббат, Бен Хадад доказывал:
– Если к вечеру пятницы мои верблюды в полулиге пути от дома, Бог сам пожелает убедиться, что они благополучно добрались до своих стойл.
Кроме того, он учил Абд Умара:
– Если ты провел три дня в пустыне, выхаживая больного верблюда, Бог как-то возместит тебе потерю.
Ему было сорок восемь лет, у него было четверо жен и множество детей, но больше всех из них он любил Абд Умара, потому что раб был умен, сообразителен и так же любил хорошую жизнь, как и Бен Хадад.
– Если молодой человек, отправившись в Дамаск, не может познакомиться с девушками из Персии, то ему лучше оставаться дома с женщинами, которые перебирают финики.
Лучше, чем многие другие арабы, Абд Умар понимал, как много Магомет привнес в Коран из поучений еврейских мудрецов, и он одобрял Пророка, который, стараясь подчинить и старых и молодых одной силе, делал благородные попытки перетянуть евреев на свою сторону. Иерусалим, тот город, откуда он вознесся на небо, Магомет назвал тем местом, к которому во время молитвы должны обращаться лицом его последователи; он неоднократно убеждал своих еврейских соседей, что он, как и они, происходит от Авраама – хотя для него он был Ишмаилом; и он включил в свою религию все то, что для евреев было самым ценным: понятие единого Бога, видения Моисея, откровенность и прямоту Иосифа, славу Саула, Давида и Соломона и житейскую мудрость Иова. Для любого умного человека религия Магомета логически должна была стать следующим шагом после возвышения иудаизма, и Пророк ждал, что евреи присоединятся к нему. И наверно, это было символично, что, когда он бежал из Мекки в Медину, первым человеком, который гостеприимно встретил его у ворот Медины, был еврей Бен Хадад, и едва ли не первым поступком Магомета, когда он обосновался в новом доме, стало приглашение колену Бен Хадада присоединиться к нему.
Но почему же эти евреи отказались? Почему? Абд Умар часто удивлялся этому, припоминая ту ироничную манеру, с которой Бен Хадад посмеивался над Магометом, когда тот предлагал отложить Ветхий Завет и углубиться в Коран. Когда он на него нажимал, Бен Хадад говорил:
– Я согласен с тобой, что тут есть только единый Бог, но вот пророчеств не хватает.
Магомет возражал ему градом аргументов, логика его была убедительна, как у каждого, кто хоть раз пересек Аравию, но еврей отвергал ее своей каменной убежденностью:
– В Торе есть все, что нам необходимо.
Абд Умар помнил то утро, когда он в последний раз попрощался с Бен Хададом: ему было двадцать лет, и он собирался в очередной раз повести свой караван в Дамаск, когда Магомет и несколько его последователей затеяли под соседним деревом оживленный спор, и, как только он услышал вдохновенные слова, слетающие с губ Пророка, он остановил своих верблюдов и стал слушать, в первый раз осознав, что он – черный раб еврея – призван к миссии, которая продлится всю жизнь. И он испытал безрассудный восторг, с благоговением слушая откровения человека из Мекки:
Это апокалипсическое видение произвело на него такое впечатление, что, когда речитатив смолк, он простерся перед ясновидящим, воскликнув:
– Я твой слуга!
