Не слишком ли он был самонадеян в этих предположениях? Ни в коем случае, потому что в эти ранние годы своего расцвета, когда такие предводители, как Абд Умар, знали Магомета лично, ислам представлял собой чудо сплоченности и порядка; в сравнении с хаосом, который терзал христианскую церковь, и растерянностью, охватившей евреев, ислам следовал своим заповедям и знал, куда двигаться, так что можно было понять Абд Умара, который истово верил, что будущее принадлежит исламу. Еще не пришло время, когда ислам стал жертвой раздиравших его ересей, еще более непримиримых, чем в христианстве, но уже давало себя знать противостояние враждебных лагерей. Еще при жизни Абд Умара был убит святой Али, родственник Пророка и муж его дочери Фатимы; под предлогом чистоты веры его сыновей неустанно преследовали, и это занятие подчинило себе многие величайшие умы ислама и его творческие силы, причинив урон, который никогда так и не был излечен.
Если бы Абд Умар поближе пригляделся к своей религии, он бы заметил, что ее начинают раздирать противоречия, но, как и большинство религиозных людей своего времени, он куда больше был занят раздорами, присущими другим религиям, чем язвами, которые вскоре поразят его собственную, так что, когда он вел свое войско к лесу, отделявшему его от Макора, он напомнил себе: ни при каких обстоятельствах мы не должны вмешиваться в ссоры между христианами, ибо скоро им придет конец и христиане присоединятся к нам.
Сгрудившись за уже несуществующими стенами города, христиане Макора ждали развития событий. В их общине существовало болезненное разделение между четырьмя ересями, которые в то время разъедали христианство. Но даже взятие Дамаска арабами и соответственное прекращение торговли не заставили эти секты объединиться против общего врага. Падение Тиберии пресекло поток богатых паломников в Капернаум. И теперь было ясно, что с появлением ислама пришел конец выгодной торговле реликвиями, которой занимался Макор; каждый год несколько дюжин берцовых костей, якобы принадлежавших святой Марии Магдалине, сбывалось наивным верующим, которые увозили их домой, – и те становились предметом поклонения в маленьких европейских церквах. Потеря этих доходов скажется на городе самым печальным образом. Но тем не менее, христиане не прекращали ссориться.
Конечно, главный предмет спора – был ли Иисус человеком и в то же время Богом, как считали египтяне, или Он был человеком и лишь потом Богом, во что верили в Константинополе, – как и предвидел отец Эйсебиус, давно был разрешен: и та и другая сторона заблуждались, и все добрые христиане теперь признавали, что Христу изначально были присущи две сущности – одна извечно человеческая, а другая столь же извечно божественная, хотя египтяне отказывались отринуть свои убеждения и на их основе создали отдельную церковь. Но к удовлетворению многих, дебаты о физической природе Христа перешли на более высокий уровень, и проблема, которая сейчас терзала церковь, звучала так: была ли духовная натура Христа человеческой или божественной?
В базилике Святой Марии Магдалины, возведенной примерно триста лет назад и хорошо известной в Европе своими мозаиками, которую паломники посещали на пути к святым местам и обратно, правил епископ – он был назначен императором из Константинополя и подчинялся потребностям императорского правления. Человеком он был слабым и неумелым. Он было попытался как-то умиротворить Макор, но в своих стараниях стал настаивать на ортодоксальной точке зрения, что у Христа были две отдельные сущности, человеческая и глубоко божественная; но простодушные жители Макора так и не смогли принять эту доктрину, поскольку в глубине души считали, что у Христа была только одна натура, человеческая и в то же время божественная. Так что епископ в своей базилике излагал идеи Константинополя своей тающей пастве, а в убогой церкви к востоку от главных ворот горожане, веровавшие в единую натуру Христа, поклонялись ему в соответствии с известными обрядами Египта. Время от времени епископ, угрожая им, вводил в город императорские войска из Константинополя, и с появлением солдат все, веровавшие в единую натуру Христа, покорно собирались в базилике, клятвенно обещая и епископу и наемникам, что отныне они будут придерживаться ортодоксального убеждения в двойственности природы Христа, но, как только солдаты покидали город, они шумно возвращались в свою церковь, распевая:
Когда эта провокационная песня разнеслась по улицам города, разъяренные «византийцы» решили перебить «египтян», так что в Макоре часто лилась кровь; но ересь продолжала существовать, и излечить ее не удавалось. Как глубокая трещина среди последователей Магомета, угрожавшая превратиться в непроходимый провал, такой же разрыв между Египтом и западом утвердился навечно.
