Фолькмар, предчувствуя, что сейчас должно последовать, попытался проложить себе путь обратно в город, но оказался бессилен.
– Остановитесь! – взывал он, но его никто не слушал.
Толпа, кинувшаяся громить евреев, так и не могла понять, что ею руководит. В ходе обязательных пасхальных проповедей они слушали, как необразованные священники внушали им: «Евреи распяли Иисуса Христа, и Бог хочет, чтобы вы покарали их». И из ученых дискуссий, которые вели между собой епископы, они выясняли – пророк Исайя в Ветхом Завете пророчествовал, что Дева родит Иисуса Христа и что евреи будут упорно отвергать учение своей же Книги: «И за этот их грех они будут отвержены навеки». В своей обыденной жизни они видели, как евреи дают деньги в рост, что запрещалось делать честному человеку, а кое-кто из первых рук знал, какие проценты берут ростовщики. Но сильнее всех этих претензий были зарождавшиеся смутные подозрения, которые редко кто мог связно изложить, что все порядочные люди в этом мире – христиане, но среди них существует возмутительное извращение в виде некоего сообщества, которое упрямо придерживается своей давней религии, хотя давно доказано, что она ошибочна. Евреи представляли собой откровенное оскорбление ходу истории, и если бы кто-то взялся уничтожить их, то он совершил бы деяние во славу Божию. Таким образом, когда Гюнтер указал, что глупо идти на Иерусалим воевать с врагами Господа Бога, когда Его самые ярые ненавистники остаются в Гретце, он разжег пожар тихо тлеющей ненависти.
– Смерть евреям! – ревела толпа, вламываясь в ворота, и местные обитатели – даже те, у кого не было никаких причин проклинать евреев, – были захвачены этой волной ярости и внезапно стали доносчиками. «В этом доме живет еврей!» Погромщики как саранча налетали на здание и врывались в дом, убивая, грабя и ломая все, что попадалось на глаза.
– Найти ростовщика! – кричал человек, который никогда не одалживался ни у одного еврея, и, подобно чудовищному животному, толпа, движимая единым стремлением, кинулась в южную часть города, где какой-то христианин показал ей четырехэтажный дом Хагарци. К счастью, сам банкир отсутствовал, но солдаты выволокли его дочь и высоко подняли ее на двух копьях. Когда она взлетела в воздух, стало видно, что она беременна, и женщины одобрительно завопили: «Одним ударом вы пришибли двоих!» После чего разорвали ее на куски.
– В синагогу! – раздались крики. Это невысокое здание, так непохожее на церковь, вызвало новый прилив ярости, потому что, добравшись до святилища, погромщики убедились, что в нем нашли себе убежище шестьдесят семь евреев. – Сжечь их всех живьем! – вопила толпа. Прямо у входа была навалена гора стульев и обломанных сучьев. Их полили маслом и подожгли. Когда задыхающиеся от дыма евреи пытались вырваться на свободу, их встречали ударами копий и швыряли обратно в огонь. Все погибли.
Но они могли считать себя счастливчиками, потому что теперь крестоносцы набросились на еврейских женщин. Пожилых они убивали на месте, пуская в ход кинжалы. С молодых сдирали одежду и под общие аплодисменты одну за другой насиловали на городской площади. Затем, пресытившись и полные отвращения к своим жертвам, отрубали девушкам головы.
Два жутких часа крестоносцы бушевали на улицах Гретца, убивая и калеча людей. Когда наконец они, в залитых кровью плащах и с мутными глазами, утомились размахивать мечами, то стали друг перед другом оправдывать эту бойню: «Было бы просто глупо идти на Иерусалим, оставляя за спиной жить и богатеть тех, кто распял нашего Спасителя». И когда они покинули город, то оставили в нем восемнадцать сотен убитых евреев, положив начало тому тяжелому наследию, которому было суждено навечно преследовать немцев.
Когда и могучие рыцари, и священники ушли из города, над ним воцарилось мрачное молчание. Из своего убежища, куда он смог пробиться несколько часов назад, выбрался еврей в платье венецианского сукна с меховым воротником и медленно побрел по улицам. Он увидел сожженную синагогу, в развалинах которой лежали шестьдесят семь обугленных скелетов. Он увидел, как поперек улицы распростерлось растоптанное, изуродованное тело его дочери. Он видел тлеющие книги и растерянные испуганные лица своих соседей-христиан, с которыми часто поддерживал дружеские отношения. Они узнавали в нем еврея, одного из самых уважаемых граждан города, но они были настолько пресыщены убийствами, что ни у кого не поднялась рука на этого несчастного человека. И мы оставляем его, честного банкира, на этом месте. Он начал собирать растерзанные остатки своей недавней жизни, с остекленевшими глазами бродя по улицам Гретца, но мы не бросаем его, потому что он снова и снова будет появляться рядом с нами. Его имя Хагарци из Гретца, мельник-беглец из Макора, и, когда соседи признают все величие его мужества, он продолжит свое существование под именем Божьего человека.
