В определенном смысле ему из всех участников Крестового похода повезло больше всего, потому что, пока он томился в тюрьме с женой и дочерью, дожидаясь появления Венцеля с выкупом, Гюнтер и его рыцари в непрестанных боях, проливая реки крови, пробивались через Болгарию, где оставили почти треть своего воинства. И когда наконец они все же добрались до Константинополя, то увидели, что путь им преграждают могучие стены этого города.
– Открывайте ворота, или мы снесем город с лица земли! – пригрозил Гюнтер, но византийские христиане бросили на него опытную армию, которая нанесла немцам страшное поражение. На поле боя осталось еще девятьсот человек. Присмиревшие крестоносцы оставили в покое волшебную восточную столицу и успели присоединиться к Петру Отшельнику, который собрал небольшой флот, чтобы переправиться из Европы в Азию.
Полный глубокого волнения, Гюнтер стоял на носу своего судна, дожидаясь мгновения, когда он спрыгнет на азиатский берег, откуда уже по-настоящему двинется к Иерусалиму. Из шестнадцати тысяч пилигримов, которые вместе с ним вышли из долины Рейна, осталось менее девяти тысяч, но, когда корабли пристали к берегу, они закричали в едином порыве: «Да свершится воля Божья! Сокрушим неверных!» Так было положено начало подлинному Крестовому походу.
1 октября, когда Гюнтер уже давно был в Азии, Венцель Трирский вернулся в Софию с мешком денег для выкупа, и начальник тюрьмы, принимая их, сказал священнику: «Если бы все крестоносцы были такими, как ваш граф Фолькмар, то мы, болгары, не доставили бы им никаких неприятностей». С нескрываемым сожалением он распрощался с графом и его семьей и даже дал им вооруженный эскорт до столицы.
– Может, вы и одолеете неверных, – сказал он, когда маленький конвой направился к Константинополю.
До его могучих стен они добрались 18 октября 1096 года, и Фолькмар приказал сопровождающим остановиться, чтобы он мог рассмотреть внушительные укрепления. Он выяснил, что если толщина стен его замка в Гретце составляла четыре кирпича, то здесь они лежали в двадцать рядов.
– Не хотел бы я брать эту крепость, – заметил Фолькмар священнику.
– Сир, – вмешался болгарский охранник. – Это еще не крепость. Это всего лишь ее внешняя стена.
С нескрываемым и все растущим изумлением они оказались в пределах города, и, когда наконец добрались до настоящей крепости, Фолькмар уныло признался:
– Снаружи ее не взять.
Болгарин сказал:
– Турецкие крепости в Азии куда мощнее этой, а если вы хотите добраться до Иерусалима, вам придется брать их.
В первый раз Фолькмар осознал, в какую войну он ввязался.
С вытаращенными глазами он добрался до того места дороги, откуда открывался вид на Золотой Рог, у изрезанных берегов которого стояло множество кораблей; он видел и противоположный берег залива, усеянный лавками и заваленный товарами. Нет, то была не сельская долина Рейна; тут билось сердце огромной империи; и тут он увидел справа от себя блистательное великолепие куполов собора Святой Софии. Нависая над морем, они озаряли его своим сиянием, и Фолькмар понял, насколько этот город отличался от всех прочих.
Когда ему довелось встретиться с одним из императорских чиновников, он спросил, где его друзья-крестоносцы, и получил ответ:
– До нас дошли сведения, что скоро явится Готфрид Бульонский, а также прибывает Роберт Нормандский.
Услышав эти громкие имена, Фолькмар испытал облегчение, но все же уточнил:
– Я имел в виду Гюнтера Кёльнского и Петра Отшельника.
У чиновника потемнело лицо, и он мрачно сказал:
– Об этих спрашивайте у других.
Позже Венцель, бродя по рынку, узнал, что Гюнтер и германцы в августе высадились в Азии и уже успели ввязаться в драку с турками. Новости огорчили Фолькмара – не из-за опасений, что родственник попадет в это волшебное царство раньше его. Скорее потому, что, если война вот-вот разразится, человек чести должен принять в ней участие. Он не стал скрывать свое разочарование от Матильды. Но на следующий день Венцель, вернувшись, принес слухи, что чернь, возглавляемая Гюнтером, столкнулась с турецкой армией и была начисто вырублена.
В течение трех мрачных дней по берегам Золотого Рога ходили противоречащие друг другу сообщения, но наконец с азиатской стороны прибыл Гюнтер Кёльнский. Он так отощал и у него так запали глаза, что сестра с трудом узнала его. Некогда могучий воин потерял сорок фунтов, его грязные светлые волосы свалялись. Плащ был в лохмотьях, а гордый синий крест полуоторванный свисал с плеча. Он был рад увидеть Фолькмара, но тут же свалился на застланную парчой кровать и, отказавшись от дальнейших разговоров, попросил воды.
Весь этот первый день измотанный, отощавший немец спал, не произнеся ни слова. Но наконец он открыл глаза, посмотрел на Венцеля, который терпеливо ждал рядом с кроватью, и сказал:
– Нас вернулось лишь семеро.
Венцель позвал графа и повторил ему и Матильде невнятное бормотание крестоносца.
– Вернулись только семь рыцарей? – переспросил он.
