Когда этим вечером крестоносцы разбили лагерь на берегу Рейна, граф Фолькмар, оставив жену, зашел в командирский шатер, где потребовал от своего шурина, развалившегося в кресле, ответа на вопрос: «Как ты посмел убивать евреев моего города?»
Гюнтер, полный расслабленного блаженства после столь восхитительного дня, не испытывал желания спорить.
– Общеизвестно, что они враги Бога, – не повышая голоса, объяснил он, – и в этом шатре мы только что поклялись, что, когда пройдем вдоль Рейна, из них не останется ни одной живой души. – Рыцари всем своим видом показывали, что они согласны с таким решением.
Фолькмар, потрясенный хладнокровием, с которым было принято это дьявольское решение, схватил Гюнтера за руку.
– Ты не должен был побуждать своих людей, – взмолился он. – Только посмотри на тот ужас, что они сотворили в Гретце.
Гюнтер терпеливо убрал руку родственника.
– Мне жаль, что пожар синагоги спалил часть твоего города, – извинился он, решив, что никакие доводы не смогут умалить значение этого великого дня.
Фолькмар рывком поставил его на ноги.
– Ты должен покончить с такими бунтами! – приказал он. – И больше ты не будешь убивать евреев!
Гюнтер разозлился. Он был выше Фолькмара, моложе и тяжелее его. Но он просто отбросил руки своего зятя и снова устроился в кресле.
– Глупо оставлять за спиной евреев. Они распяли Христа и не должны богатеть, когда мы уходим сражаться. – Он пренебрежительно отвернулся от графа, но такого хамства Фолькмар уж не мог стерпеть и могучим рывком выдернул Гюнтера из кресла. Молодому светловолосому воину этого было более чем достаточно. Он уперся пятерней в лицо родственника и отшвырнул его. Фолькмар отлетел назад, споткнулся и упал. Схватившись за меч, он был готов выхватить его из ножен, но ему помешали рыцари Гюнтера, которые обступили его и, подняв на ноги, вытолкали из шатра. Готфрид, тот глуповатый тип без подбородка, набрался храбрости и крикнул из-под полога:
– Больше не приставай к нам. Армию возглавляет Гюнтер, и мы не оставим в живых ни одного еврея.
Крестоносцы во главе с Гюнтером смерчем прошли по долине Рейна, оставляя за собой кровь и трупы евреев. В Майнце, Вормсе, Шпейере они убивали и убивали, пока людей не стало мутить. Возглавлял убийц Гюнтер, громогласно провозглашая, что Бог сам обрек Его врагов на уничтожение. В маленьких городках евреев сгоняли в какой-нибудь дом и сжигали там живьем. Если они пытались укрыться в укрепленных кварталах, рыцари сметали оборону и рубили их на куски. В одном городе собравшиеся евреи, вооружившись ножами, заточенными, как предписывает Тора, для ритуальных жертвоприношений, аккуратно перерезали себе горла, так что, когда крестоносцы вышибли дверь, полы были липкими от пролитой крови.
– Грязные еретики – сотворить такое! – возмущались рыцари, но их ярость достигла апогея, когда они убедились, что еврейские матери, не дожидаясь, когда крестоносцы поднимут их детей на копья, сами перерезали им горло.
– Они животные! – взревел Гюнтер. – Какая мать может убить своего ребенка?
Мы точно излагаем ход событий, потому что Венцель Трирский оставил их описание в своих хрониках «Германский Крестовый поход»:
«Самое странное во всей этой веренице смертей было наличие того факта, что, если не считать нескольких евреев, убитых в горячке первого штурма, все остальные могли спасти свои жизни и души простым актом обращения в Истинную Веру, но они упрямо отказывались, предпочитая упорствовать в своей непростительной ошибке вместо того, чтобы обрести спасение. Я сам предлагал не менее чем четырем тысячам евреев любовь и признание моего Господа Иисуса Христа, но они упрямо поворачивались ко мне спинами, восклицая: «Слушай, о Израиль, Господь Бог наш, Бог един!», и нашим христианам не оставалось ничего другого, как убивать их.
Отвратившись этими убийствами, мой господин граф Фолькмар вторично попытался бросить армию и вернуться домой, но мне пришлось напомнить ему, что он дал клятву отвоевать Иерусалим и если по какой бы то ни было причине он откажется блюсти ее, то будет навечно отлучен от церкви, так что у него не было иного выхода, кроме как оставаться с нами, и я утешил его: «Разве не лучше, чтобы рядом с Гюнтером ехал честный человек, удерживая его». Но, думаю, даже в этом случае мой господин Фолькмар оставил нас, если бы не его жена Матильда, которая убедила графа, что он обязан остаться, и тем, что потом случилось с графиней, она в определенном смысле была обязана самой себе».
Резня евреев продолжалась до того дня, когда две девочки семнадцати лет, стоя бок о бок перед толпой приближающихся насильников, точными движениям перерезали друг другу горло. Два человека не в состоянии убить друг друга таким манером, но у еврейских девушек получилось.
– Бога ради, остановитесь! – в сотый раз взмолился Фолькмар, и, когда его жена увидела двух мертвых евреек, которым было столько же лет, сколько ее дочери Фульде, – но даже в смерти они были красивее ее, – она кинулась к ним и стала целовать их пепельные губы.
