То было первым делением – но не самым важным. Оборона города лежала не на привычной армии, а на монахах, каждый из которых входил в тот или иной военный орден – тамплиеры, госпитальеры, тевтонцы – и каждый из этих самодостаточных отрядов подчинялся лишь своим правилам, сам себя обеспечивал и вел непрестанную войну против всех других. Монахам-рыцарям, возглавлявшим эти ордена, было разрешено самостоятельно заключать договоры с мамелюками и самим решать, когда и как начинать боевые действия. Заставить всех трех принять общий план обороны было исключительно трудно, если вообще возможно. В Акре каждый из орденов имел собственный укрепленный район, не исключая и итальянские кварталы, и в каждом было свое отдельное самоуправление; монахи и купцы смотрели друг на друга с презрением, но, поскольку они зависели друг от друга, мир хоть и с трудом, но удавалось поддерживать.
Было и третье разделение, пусть и не столь значительное с военной точки зрения, но, когда речь шла о вопросах морали, его важность было трудно недооценить. В Акре было тридцать восемь церквей: греческая ортодоксальная, подчинявшаяся Византии; греко-католическая – она пользовалась поддержкой Рима, но соблюдала свои ритуалы – и упрямые в своей цветистости монофизиты, которые, храня приверженность старым верованиям в единую натуру Христа, не обращали внимания ни на Рим, ни на Константинополь. Набор церквей включал в себя коптскую из Африки, армянскую и, кроме того, иаковитов из Сирии, священнослужители которой изображали знак креста одним пальцем, напоминая миру об уникальности Христа. Все эти группы остро ненавидели друг друга, и священники одной конфессии не обращали внимания на присутствие священнослужителей другой или откровенно мешали им. Существовали наборы из четырех церквей, четырех ритуалов, четырех соперничающих теологии. Можно было уверенно утверждать, что при любом кризисе интересы этих четырех групп решительно разнились, и каждая из церковных иерархий старалась ввергнуть своих врагов в затруднительное положение или даже передать их в руки мамелюков, которые только и ждали этого.
Таким образом, в многобашенном городе Акре, столь величественном, когда смотришь на него издалека, на самом деле существовали одиннадцать отдельных общин, которых объединял только общий страх перед готовым вторгнуться врагом: венецианские, генуэзские и пизанские фондуки; ордена госпитальеров, тамплиеров и тевтонцев; римская, византийская, греческая и монофизитская церкви – и к тому же еще слабая одиннадцатая община, Иерусалимское королевство, управляемое симпатичным, но беспомощным молодым королем, близкое окружение которого успешно скрывало от общества тот факт, что он был эпилептиком.
Во всей этой путанице была только одна радостная черточка – колокола Акры. И сейчас, когда приближалось время вечерни, их волшебные звуки поплыли над городом, обнесенным стеной. Первым раздался глубокий металлический голос колокола церкви Святых Петра и Андрея, римской церкви у набережной. Он задал основной ритм, к которому скоро присоединился перезвон бронзовых колоколов коптской церкви, а затем звенящая дробь со шпиля сирийской церкви Святого Марка Антиохийского. Один за другим и остальные тридцать пять башенных колоколов сообщали о себе миру, пока нависший над морем полуостров не наполнился их звуками. Ни один город в Иерусалимском королевстве – как мало ныне значило это некогда великое имя – не знал такого собрания колоколов, как Акра, и Фолькмар с детства любил их. И теперь, когда он смотрел на простиравшееся у его ног лазурное море, над которым они звучали, в нем было ожила надежда, и он слушал эту благородную симфонию – единственное, в чем у церквей существовало согласие… Но тут его потянул за рукав какой-то пизанский купец и зашептал:
– Сир, не слушайте венецианцев, когда они будут сулить за ваше оливковое масло плату большую, чем в прошлом году. Слова, слова. Вы же знаете венецианцев.
Испытывая отвращение от этих взаимных свар, окружающих его, и чувствуя, как возвращается давнее состояние обреченности, Фолькмар тронул с места коня и двинулся к венецианскому фондуку, вход в который был украшен статуей свиньи, водруженной, чтобы оскорблять мусульман. Он прошел на просторный двор караван-сарая, нижний этаж которого содержал стойла для верблюдов, а верхний служил чем-то вроде гостиницы. Он искал Музаффара, надеясь, что старый араб продолжает торговать с венецианцами, – и старик в самом деле оказался здесь. Фолькмар схватил его за руку и повел за собой в церковь Святых Петра и Андрея. Фолькмар предпочитал ее потому, что и Петр и Андрей были галилейскими рыбаками; крестоносец зашел в одну из христианских часовен, чтобы возблагодарить за благополучное прибытие в город, а Музаффар отправился в придел, отведенный для ислама, где, шепча мусульманские молитвы, простерся на камнях перед стеной изящной резьбы, стрелка на которой показывала направление в сторону Мекки.
