Он улыбнулся. Сердечность его улыбки согрела их обоих. Сердечности было так много, что она затопила их любовь, которая показалась такой мелкой и жалкой, потому что только нечто достойное могло породить такую бездну сострадания. Тухи спросил:
– Кстати, Питер, а когда вы намерены пожениться?
– Ну… вообще-то мы еще не говорили об определенной дате. Понимаете, у меня столько всего произошло, а теперь и у Кэти есть своя работа и… Да, между прочим, – резко прибавил он, потому что эта работа Кэти без всякого на то основания нервировала его, – когда мы поженимся, Кэти должна будет отказаться от нее. Я ее не одобряю.
– Я тоже не одобряю, – подтвердил Тухи, – если это не нравится Кэтрин.
Кэтрин работала дневной сиделкой в яслях при школе для бедных в Клиффорде. Это была ее собственная идея. Она часто посещала школу вместе с дядюшкой, который преподавал там экономику, и заинтересовалась этой работой.
– Но она мне действительно нравится! – воскликнула Кэтрин с внезапным возбуждением. – Я не понимаю, почему ты против этого, Питер! – в ее голосе прорезалась резковатая нотка, вызывающая и неприятная. – Никогда в жизни я не чувствовала такого удовлетворения: помогать людям, которые беспомощны и несчастны. Я была там и сегодня утром – мне не нужно было идти, но я этого хотела, а потому забежала туда по дороге домой. У меня даже не было времени переодеться. Но это ничего не значит, кому интересно, как я выгляжу? – Резкая нотка в ее голосе исчезла, она заговорила оживленно и очень быстро: – Дядя Эллсворт, вообрази! У Билли Хансена болит горло – ты помнишь Билли? А нянюшки там не было, и я должна была прочистить ему горло эгриролом! Бедняжка, у него был ужасный белый налет в горле!
Ее голос, казалось, сиял, как будто она говорила о чем-то чрезвычайно прекрасном. Она смотрела на дядю. И Китинг впервые уловил в ее взгляде чувство, которого ожидал увидеть. Она продолжала говорить о своей работе, о детях, о школе. Тухи внимательно слушал, ничего не произнося. Но серьезность и внимание в глазах преобразили его. Насмешливая веселость исчезла, он забыл о собственном совете и стал серьезен, по-настоящему серьезен. Заметив, что тарелка Кэтрин опустела, он просто предложил ей поднос с бутербродами, но при этом каким-то образом сделал свой жест жестом уважения.
Китинг нетерпеливо ждал, когда она хотя бы на секунду прервется. Ему хотелось сменить тему. Он осмотрелся вокруг и увидел воскресные газеты. Этот вопрос уже давно засел в его голове. Он осторожно спросил:
– Эллсворт, что вы думаете о Рорке?
– Рорк? Рорк? – повторил Тухи. – Кто такой Рорк?
Слишком невинный, слишком обыденный тон, которым он повторил имя, с едва заметной презрительной интонацией в конце, позволил Китингу увериться, что Тухи хорошо знает это имя. Когда человек совершенно незнаком с чем-либо, он обычно не подчеркивает свое полное незнание. Китинг сказал:
– Говард Рорк. Помните, архитектор? Тот, кто строит дом Энрайта.
– О? Ах да, тот, кто наконец-то строит дом Энрайта. И что?
– «Кроникл» сегодня опубликовала его эскиз.
– Разве? Я еще не просматривал «Кроникл».
– А… что вы думаете об этом здании?
– Если бы оно было значительным, я бы о нем помнил.
– Конечно! – Китинг с трудом выговаривал слоги, задерживаясь на каждом. – Это ужасная, сумасшедшая вещь! Ничего похожего мы не видели и не хотели бы видеть! – Его охватило чувство освобождения. Как будто он прожил всю жизнь, зная, что у него врожденная болезнь, и вдруг слова величайшего в мире специалиста открыли ему, что он здоров. Ему хотелось смеяться, свободно, глупо, не беспокоясь о собственном достоинстве. Ему хотелось говорить. – Говард – мой друг, – весело произнес он.
– Ваш друг? Вы его знаете?
– Знаю ли я его! Господи, да мы вместе учились! В Стентоне. Господи, да он жил в нашем доме года три, я могу сказать вам, какого цвета у него нижнее белье и как он принимает душ!
– Он жил в вашем доме в Стентоне? – повторил Тухи. Он говорил с какой-то настороженной четкостью. Его слова звучали кратко, сухо и бесповоротно. Как будто ломались спички.
«Все это очень странно», – думал Китинг. Тухи задал ему очень много вопросов о Говарде Рорке. Но вопросы эти не имели смысла. Они были не о здании и вообще не об архитектуре. Это были бесцельные вопросы личного свойства. Непонятно, зачем было расспрашивать о человеке, о котором он никогда прежде не слышал.
– Он часто смеется?
– Очень редко.
– Он выглядит несчастным?
– Никогда.
– У него было много друзей в Стентоне?
– У него никогда и нигде не было друзей.
– Сокурсники его не любили?
– Никто не мог его любить.
– Почему?
– Он порождает в людях чувство, что любовь к нему была бы наглостью.
– Он бывал на вечеринках, пил, развлекался?
– Никогда.
– Его влекут деньги?
– Нет.
– Ему нравится, когда им восхищаются?
– Нет.
– Верит ли он во Всевышнего?
– Нет.
– Он много говорит?
– Очень мало.
– Слушает ли он, когда другие обсуждают какие-то… вопросы с ним?
– Слушает… Но лучше бы не слушал.
– Почему?
