Только ночи оставляли его в неприятной неудовлетворенности. Она отдавалась, когда ему этого хотелось. Но все было как в их первую ночь: в его руках была безразличная плоть, Доминик не выказывала отвращения, но и не отвечала ему. С ним она все еще оставалась девственницей: он никак не мог заставить ее что-то почувствовать. Каждый раз, терзаясь оскорбленным самолюбием, он решал больше не прикасаться к ней. Но желание возвращалось, возбужденное постоянным лицезрением ее красоты. И он отдавался ему, когда не мог сопротивляться, но не часто.
То, в чем он не смел себе признаться, если говорить об их совместной жизни, было высказано его матерью:
– Я не могу этого вынести, – сказала она спустя полгода после их свадьбы. – Если бы она разозлилась, обругала меня, бросила в меня чем-то, все было бы в порядке. Но этого я не могу вынести.
– Чего, мама? – спросил он, чувствуя, как в нем поднимается холодок начинающейся паники.
– А, что толку говорить, Питер, – ответила она.
Мать, поток доказательств, мнений, упреков которой он обычно не мог остановить, больше ни слова не проронила об их женитьбе. Она сняла для себя маленькую квартирку и покинула его дом. Она часто приходила навестить его и была вежлива с Доминик, принимая какой-то странно побитый и смиренный вид. Он сказал себе, что должен, вероятно, радоваться, освободившись от матери, но не испытывал радости.
Кроме того, он не мог понять, каким образом Доминик пробуждала в нем безотчетный страх. Он не находил ни слова, ни жеста, которыми мог бы упрекнуть ее. Но все двадцать месяцев было так же, как сегодня: ему было тяжело с ней наедине – и все же он не хотел уйти от нее, а она не выражала желания избегать его.
– Сегодня уже никто не придет? – спросил он ровным голосом, отворачиваясь от камина.
– Нет, – ответила она и улыбнулась, ее улыбка как бы предварила слова: – Может быть, оставить тебя одного, Питер?
– Нет! – Это прозвучало почти как крик. И, продолжив ответ, он подумал: «Нельзя, чтобы это выглядело так отчаянно». – Конечно, нет! Я рад провести этот вечер наедине со своей женой.
Неясный внутренний голос говорил ему, что он должен решить эту проблему, должен научиться не тяготиться в ее обществе, не избегать ее – в первую очередь ради себя самого.
– Чем бы ты хотела сегодня заняться, Доминик?
– Всем, чего ты хочешь.
– Хочешь в кино?
– А ты?
– О, не знаю. Это помогает убить время.
– Прекрасно, давай убивать время.
– Нет. Зачем? Это звучит ужасно.
– Разве?
– Зачем нам бежать из своего дома? Давай останемся.
– Да, Питер.
Он помолчал. «Но и молчание, – подумал он, – это тоже бегство, его наиболее скверный вариант».
– Хочешь сыграть в «Русский банк»? – спросил он.
– Тебе нравится «Русский банк»?
– О, это убивает вре… – Он остановился. Она улыбнулась. – Доминик. – Он смотрел на нее. – Ты так красива. Ты всегда так… так восхитительно красива. Мне все время хочется сказать тебе, что я чувствую, глядя на тебя.
– Мне нравится знать, что ты чувствуешь, глядя на меня, Питер.
– Я люблю смотреть на тебя. Всегда вспоминаю при этом слова Гордона Прескотта. Он сказал, что ты совершенное упражнение Господа Бога в структурной математике. А Винсент Ноултон говорил, что ты – весеннее утро. А Эллсворт… Эллсворт сказал, что ты – упрек любой другой женщине на свете.
– А Ралстон Холкомб? – спросила она.
– А, не имеет значения! – оборвал он себя и снова повернулся к камину.
«Я знаю, почему мне так тяжело молчание, – подумал он. – Потому что ей все равно, молчу я или говорю; как будто я не существую и никогда не существовал… это еще страшнее, чем смерть, – никогда не родиться…» Он внезапно почувствовал отчаянное желание, которого и сам не мог четко объяснить, – желание стать для нее ощутимым.
– Доминик, знаешь, о чем я думаю? – с надеждой спросил он.
– Нет, о чем же ты думаешь?
– Я уже не раз задумывался об этом – и никому не говорил. И никто не знает. Это моя мечта.
– Боже, это же великолепно. И что это такое?
– Мне хотелось бы переехать за город, построить дом только для нас.
– Мне это очень нравится. Как и тебе. Ты хочешь сам спроектировать дом для себя?
– Черт возьми, нет же. Беннет быстро отстроил бы его для меня. Он проектирует все загородные дома. Он настоящий волшебник в таких делах.
– Ты хотел бы каждый день ездить в город на работу?
– Нет, я думаю, это было бы страшно неудобно. Сейчас все, кто что-то собой представляет, живут в пригороде. Я всегда чувствую себя чертовым пролетарием, когда сообщаю кому-то, что живу в городе.
– Тебе хотелось бы видеть вокруг себя деревья, сад и землю?
– О, это же все чепуха. У меня нет на это времени. Дерево – это только дерево. Когда видишь на экране лес весной, уже видишь все.
– Тебе хотелось бы поработать в саду? Говорят, это прекрасно – самому обрабатывать землю.
– Господи, да нет же! Какая, по-твоему, у нас будет земля? Мы можем позволить себе садовника, и хорошего. И тогда все соседи позавидуют нашему участку.
– Тебе хотелось бы заняться спортом?
– Да. Мне нравится эта идея.
– Икаким же?
