– Думаю, мне стоило бы заняться гольфом. Знаешь, когда ты член загородного клуба и тебя считают одним из уважаемых граждан в округе, это совсем не то, что поездки время от времени на уик-энд. И люди, с которыми встречаешься, тоже совсем другие. Классом выше. И отношения, которые ты завязываешь… – Он спохватился и раздраженно добавил: – Иеще я занялся бы верховой ездой.
– Мне нравится верховая езда, а тебе?
– У меня никогда не было для этого времени. Ну и потом, при этом немилосердно трясутся все внутренности. Но кто, черт возьми, такой Гордон Прескотт? Считает себя единственным настоящим мужчиной, наляпал свои фотографии в костюме для верховой езды у себя в приемной.
– Я полагаю, тебе хочется найти и какое-то уединение?
– Ну, вообще-то я не особенно верю в болтовню о необитаемых островах. Я думаю, что дом следует строить поблизости от большой дороги, и люди могли бы, понимаешь, показывать на него, как на владение Китинга. Кто, черт возьми, такой Клод Штенгель, чтобы иметь загородный дом, в то время как я снимаю квартиру? Он начал практически тогда же, когда и я, а посмотри, где теперь он и где я. Господи, да он должен быть счастлив, если о нем слышали два с половиной человека, так почему же он должен жить в Уэстчестере[71] и…
И он умолк. Она со спокойным выражением лица наблюдала за ним.
– О, черт подери все это! – вскричал он. – Если ты не хочешь переезжать за город, почему не сказать прямо?
– Я хочу делать то, чего хочешь ты, Питер. Следовать тому, что ты задумал.
Он надолго замолчал, потом спросил, не сумев сдержаться:
– Что мы делаем завтра вечером?
Она поднялась, подошла к столу и взяла свой календарь.
– Завтра вечером мы пригласили на ужин Палмеров, – сказала она.
– О Господи! – простонал он. – Они ужасные зануды! Почему мы должны их приглашать?
Она стояла, держа кончиками пальцев календарь. Как будто сама была фотографией из этого календаря и в глубине его расплывалось ее собственное изображение.
– Мы должны пригласить Палмеров, – сказала она, – чтобы получить подряд на строительство их нового универмага. Мы должны получить этот подряд, чтобы пригласить Эддингтонов на обед в субботу. Эддингтоны не дадут нам подряда, но они упомянуты в «Светском альманахе». Палмеры тебя утомляют, а Эддингтоны воротят от тебя нос. Но ты должен льстить людям, которых презираешь, чтобы произвести впечатление на людей, которые презирают тебя.
– Зачем ты говоришь мне подобные вещи?
– Тебе бы хотелось взглянуть на этот календарь, Питер?
– Но это все делают. Ради этого все и живут.
– Да, Питер. Почти все.
– Если тебе это не по душе, почему не сказать прямо?
– Разве я сказала, что мне что-то не по душе?
Он подумал.
– Нет, – согласился он. – Нет, ты не говорила. Но дала понять.
– Ты хотел бы, чтобы я говорила об этом более сложными словами, как о Винсенте Ноултоне?
– Я бы… – И он закричал: – Я бы хотел, чтобы ты выразила свое мнение, черт возьми, хоть раз!
Она спросила все так же монотонно:
– Чье мнение, Питер? Гордона Прескотта? Ралстона Холкомба? Эллсворта Тухи?
Он повернулся к ней, опершись о ручку кресла, слегка приподнявшись и напрягшись. То, что стояло между ними, начало обретать форму. Он почувствовал, что в нем рождаются слова, чтобы назвать это.
– Доминик, – начал он нежно и убеждающе, – вот оно. Теперь я знаю. Я понял, что между нами происходит.
– и что же между нами происходит?
– Подожди. Это страшно важно. Доминик, ты же ни разу не говорила, ни разу, о чем думаешь. Ни о чем. Ты никогда не выражала желания. Никакого.
– Ну и что здесь плохого?
– Но это же… Это же как смерть. Ты какая-то ненастоящая. Только тело. Послушай, Доминик, ты не понимаешь, и я хочу тебе объяснить. Ты знаешь, что такое смерть? Когда тело больше не двигается, когда ничего нет… ни воли, ни смысла. Понимаешь? Ничего. Абсолютно ничего. Так вот, твое тело двигается – но это все. О, не пойми меня превратно. Я не говорю о религии, просто для этого нет другого слова, поэтому я скажу: твоя душа… твоей души не существует. Ни воли, ни смысла.
– Что же это такое – я настоящая? – спросила она. Впервые она проявила заинтересованность, не возразила, нет, но по крайней мере заинтересовалась.
– А что настоящее в человеке? – начал он ободренно. – Не просто тело. Это… это душа.
– А что такое душа?
– Это ты. Все, что внутри тебя.
– То, что думает, оценивает и принимает решения?
– Да! Да, именно это. И то, что чувствует. Ты же… ты от нее отказалась.
– Значит, есть две вещи, от которых нельзя отказываться: собственные мысли и собственные желания?
– Да! О, ты все понимаешь! Ты понимаешь, что ты подобна пустой оболочке для тех, кто тебя окружает. Своего рода смерть. Это хуже любого преступления. Это…
– Отрицание?
