Три дня город оплакивал и погребал павших. В Храме Митры Верховный Жрец творил обряд Последнего Очищения над достойнейшими: двое юношей приняли его — Альфред и Лука Балагур — и двенадцать рыцарей графа Троцеро, павших на бранном поле. Все они погибли, сбитые с коней, под ударами бесновавшихся варваров; те, кого опалил магический огонь Тзота-ланти, остались живы, отделавшись ушибами. Видно, жрец темных сил так обессилел после волшбы, наславшей на город ливень и ураган, что не в силах был сотворить испепеляющие молнии: лопаясь, его шары лишь выбили людей из седел, и те успели вскочить и организовать оборону, встав спиной к спине, прежде чем наемникам удалось расчленить отряд Троцеро.
Погибших из простонародья хоронили согласно семейным традициям. Жители северных провинций Аквиловии сохранили еще обычай класть покойников в ладьи, снабжать их в последний путь утварью и оружием и пускать на волю течения, предварительно поджигая плавучие усыпальницы. Выходцы из Бритунии исповедовали и вовсе экзотический обряд: клали тела в деревянные резные ящики и устанавливали их на столбах вдоль глухих лесных проселков. Однако обычай южан закапывать умерших в землю, водружая над могилами камни с высеченными именами и званиями, стал в Турне почти общепринятым, и за озеро, где находился обширный погост, три дня тянулись скорбные процессии.
Обгоревшие и изрубленные трупы наемников и ополченцев Тзота-ланти погрузили на подводы и увезли на Гнилую Топь, куда и сбросили — в жертву болотной нечисти. «Окунались в воды зловонные, идя на службу чернокнижнику, туда и ступайте», — напутствовал глава Городского Совета тех, кто еще недавно тщился предать Турн потоку и разграблению.
Тела гандерландских вассалов король позволил забрать родственникам. Он отпустил всех пленных, а крестьянам, которых насильно согнали в войско Гийлома, объявил помилование. Никто не был казнен, а булочник божился, что видел в час третьей свечи графа Монконтора, выпущенного стражниками за ворота. Старый вояка покидал Турн ночью не по своей воле, но при оружии и в сопровождении слуги.
Рассказывали, что Конан Аквилонский был сражен на холме волшебной молнией, оставившей на его груди знак: кто говорил — в форме шестиконечной звезды, другие клялись, что знак сей имеет вид трехголового дракона и ничто иное как символ Сета, Змея Вечной Ночи. Король лежал при смерти, но его вылечил не то какой-то пиктский шаман, не то лекарь с далекого острова в Западном море. Только стал после этого владыка как бы не в себе, три дня сидел взаперти, а потом вроде бы очухался и предался необузданному пьянству в трапезной своего дворца, в окружении блистательных рыцарей и прекрасных дам. Один дворцовый подавальщик, отправленный на рынок за свежей зеленью, делая круглые глаза, повествовал, что король то впадает в ярость, швыряясь посудой, то пускается в какой-то дикий пляс, подхватив в охапку сразу двух-трех дам, и кружит по залу, сшибая лавки и опрокидывая светильники. «Графу Робастру досталось по голове чаркой, — взахлеб рассказывал слуга, — а маркизу Клариссу Танасульскую утащили к лекарям, должно быть, король ей ребра переломал!» Подобному народ не удивлялся, поражало и пугало другое: государь, всегда примерно наказывавший преступников, не только никого не повесил, не велел бросить в яму с голодными крысами, но даже не выставил к позорному столбу на рыночной площади, так что люду приходилось довольствоваться ужимками фигляров, выкрутасами акробатов, да отводить душу в мелких драчках. Неладно с королем, ох неладно, размышляли горожане, однако вслух не высказывались, веселясь и выпивая на дармовщинку: за вино и угощение платила казна.
А к пристани, украшенной гирляндами осенних цветов, подходили новые и новые ладьи и барки. Прослышав о нападении на Турн, многие госта поставили свои суда на прикол в устье Ледяной, в месте ее слияния с Ширкой. Теперь, после разгрома супостатов, все стремились поскорее добраться до города, чтобы принять участие в празднике и выгодно продать товар: известно, на радостях покупатель не особо торгуется и кошель развязывает охотно.
Среди прочих к причалу пришвартовалось широкое высокобортное судно с косым полосатым парусом и оскаленной зелеными стеклянными зубами, выкрашенной охрой головой неведомого чудища на носу. По сходням, кряхтя, спустился толстый вельможа в красном тюрбане. Полы его длинной одежды подметали землю, голова, словно перезрелая тыква, раскачивалась на толстой короткой шее между рыхлых, колышущихся под тонкой тканью плеч. Глаза, несколько навыкате, выдавали туранца, бритое лицо сыто лоснилось.
