— Сама знаешь, че. Спытай, спытай, не бойся. Спытай, тада узнаешь.
Вера смотрела на нее недоуменно и внимательно.
— А я спытала! — гордо проговорила горбунья. — Спытала и знаю. Ен у тайгу пошел и скоро назад придеть.
— Кто «он»?
— Знаем кто! — Она засмеялась, еще ближе придвинулась и доверительно зашептала: — Ты никому не скажешь? Гляди, никому, а то ен биться будеть, тятька. А хоть знать, кто? Саня Боков, вот кто. С им и спытала. Ты никому не скажешь, правда? Ты не говори, ты ж не такая, чтоб кому зря. А ен сидел. Пять лет, говорить, бабу не держал в руках. — Она захихикала. — У их тама строго, знаешь как! Ен пять лет, а я дык… Стиснул, и опомниться не успела… Ну и че! Че хочу, то и делаю! Никто мне не указчик — ни мамка, ни тятька.
— Они, значит, ничего не знают, — дрожа сказала Вера.
— Не, мы тайно. Тятька узнал ба — убил.
— Давно он ушел?
— Скоро три недели… Ен красивай, здоровай, чуть не такой ростом, как ваш ученай. А сильнай!.. — Глаза ее восторженно закатились. — Спытала так спытала…
— А зачем? — спросила Вера.
— Как зачем? Я ж хотела, давно хотела. Я ж знаю: горбатая, некрасивая, кому нужна-то? А ему нужна стала, вот! Ен прям, как зверь, — слова не дал сказать. — Она опять захихикала. — А че там говорить? Че говорить? Пять лет человек маялся…
— Мерзость, — проговорила Вера. — Мерзость и гнусь. — И лицо ее потемнело.
— Не-а, — сказала горбунья. — Спытай, тада и скажешь.
— Я знаю; мерзость и гнусь.
— А ежли ребеночек?
— Зачем тебе ребеночек?
— Ребеночек зачем? — удивленно переспросила та, и Вера совсем близко увидела ее огромные, горячие глаза, и не нашлась что ответить, а тяжело задышала, как после бега.
— Ково ж мне ждать тута? — продолжала горбунья. — Мамка с тятькой скоро помруть, одна остануся и че? А када с ребеночком, жить можно. Будем удвоем жить…
— За что он сидел?
— Убили тама кого-то. Подралися пьянаи и убили. И дали ему десять лет, пять отсидел и убег. И сюда попал.
— Он что, сам тебе рассказывал?
— И сам. И во сне. Ен, када спить, сильно много разговариваеть, кричить, матерится. Я ему: че, говорю, кричишь? А ен: а че? Ну я ему и говорю. А ен: болесть у меня такая, так и так со мной было, только ты никому не говори, а то придушу, говорить. Я и не говорила, тока тебе вот.
— А мне зачем рассказываешь?
— Надо ж кому-то, некому ж больше. А тебе можно…
— Почему обязательно надо кому-то рассказать?
— Спытала б, дак поняла б… Конешно, охота поговорить. А тута у нас с кем поговоришь? Тока заикнись… Молчишь, молчишь, как пень… Живому человеку говорить требуется.
— Так он что, на Сонную Марь пошел?
— А куда еще?
— Он знает, где она, как до нее добраться?
— Ниче ен не знаить. И никто не знаить. Но ен найдеть, ен у меня такой.
— Ты не куришь? — спросила Вера.
— Боже избавь, ето у нас не положено. Срам-то! Ето городские — им че, им усе можно, усе нипочем.
— Жаль.
— А ты че, курить захотела?
— Захотела.
— Противно ж.
Вера встала.
— Ты куда? — Горбунья продолжала сидеть.
— Холодно стало. Не бойся, я никому не расскажу.
— Ну во…
Вера сделала несколько шагов, обернулась.
— Тебя как звать?
— Лизой.
— Хорошее имя, — сказала Вера и пошла.
Визин вышел из дому, увидел возле палисадника на скамейке хозяина, подошел. Он двигался осторожно, прислушиваясь к своему телу, бережно переставляя ноги, старался не сгибать спину, когда садился.
— Полегчало? — спросил Константин Иванович.
— Вроде.
Небо было сплошь в рваных, быстро бегущих тучах; дул прохладный влажный ветер. Смеркалось. Вся живность с улицы исчезла. Оглядев поочередно «женский» и «мужской» дома, Константин Иванович сказал:
— Че-то ваших девок не видать. Похоронилися.
— Они не мои, — сказал Визин.
— А чьи? — Константин Иванович иронично посмотрел на него. — Как-никак экспедиция.
— Экспедиция, — повторил Визин с досадой. — Просто случайно сошлись совершенно случайные люди.
— Интересное дело, — сказал хозяин. — Уже лет с десятка два, как помню, нет-нет ды заявляются какые-нибудь и про Марь спрашивають. И откудова люди про наши байки узнають? Придуть, потаскаются по тайге, покормють мошкару и — назад. А теперича, вишь, и наука заантересовалася. Ну наука — ладно. А простой-то народ? Им какого хрена тама нада, а, Петрович?
— Любопытство, — ответил Визин. — А может, кто и золото найти надеется.
— Золото?!. Какое ж тута можеть быть золото?
— Попробуй, объясни людям… А другой вполне серьезно верит, что оставит тут свое горе.
— Дык ета ж совсем дураком нада быть.
— В последнее время все особенно заразились доверием ко всяким легендам и преданиям. А наука и помогла им заразиться.
— А уласть куда глядить?
— У власти другие заботы.
— Оно конешно. — Константин Иванович вздохнул. — Один, помню, пришел с горем: корова дохлого отелила. Помаялся, беднай, неделю по тайге мотался. И усе, понимаешь, зря.
— Вот вы бы, Константин Иванович, и объяснили бы им, — Визин кивнул на дома напротив. — И им, и всем, кого сюда заносит. Чтоб напрасно в тайгу не лезли.
