Иногда правительство получало совершенно непредвиденные результаты от своей законотворческой деятельности. Например, всем известно, что губернская реформа 1775 г. проводилась для укрепления власти и совершенствования управления. Но одним из следствий губернской реформы было резкое увеличение численности служащих местного звена государственного аппарата. Это не осталось незамеченным современниками. Например, Г. С. Винский в мемуарах весьма иронично охарактеризовал реформу в целом: «…появилось новое учреждение или совершенное преобразование правительственной махины. Все переновлено, даже до наименований: губернии названы наместничествами, губернаторы правителями, воеводы городничими и проч. и проч.». Главное, к чему привела реформа, по мнению мемуариста, заключается в следующем: «Судебныя места умножены с умножением в них чиновников, так что иная губерния, управляемая прежде 50‑ю чиновниками, разделившись по сему учреждению на четыре наместничества, в каждом имела до 80 судей». Г. С. Винский также подчеркивает, что «умножение судейских мест <…> открыло многим бедным семействам средства к существованию»[267].
На открывшуюся для выходцев из непривилегированных сословий в ходе губернской реформы возможность поступать на государственную службу указывали и другие мемуаристы, например И. И. Мешков. Его прадед был крепостным, отпущенным помещиком на волю в 1748 г. И. И. Мешков поступил на службу при открытии Саратовской губернии. В своих мемуарах он замечал: «По новости Саратовской губернии, в канцелярских служителях по всем присутственным местам была общая потребность и, стало быть, не предстояло ни малейшего затруднения быть принятым на службу немедленно»[268]. Утверждал это и Л. А. Травин: «…при наступлении 1778 года открылось Псковское наместничество <…>. Тогда свободно было вступать имеющим вечные отпускные в приказные чины»[269].
В этот период служащие в местные учреждения набирались – кроме, естественно, дворян – из среды церковно– и священнослужителей, приказных, подьяческих и секретарских детей, обер-офицерских детей, солдатских детей, из купечества и даже из отпущенных на волю крепостных крестьян и господских людей.
Кардинальные изменения в социальном составе чиновничества местных государственных учреждений произошли в очень короткие сроки. Если в 1775 г. – накануне губернской реформы – среди чиновников восьмого класса на одного выходца из непривилегированных сословий приходилось 12,5 дворян, то в 1781–1782 гг., когда завершился ее первый этап, – 4,59; среди чиновников девятого класса – соответственно 6,5 и 3,16; десятого класса – 1,0 и 0,68; 12‑го класса – 1,36 и 0,90; 13‑го – 1,43 и 0,86; 14‑го – 0,36 и 0,45; среди губернских регистраторов, архивариусов, протоколистов и канцеляристов – 0,35 и 0,30. Итак, если в 1775 г. выходцы из непривилегированных сословий численно преобладали над потомственными дворянами только среди мелких канцелярских служащих и в XIV классе Табели о рангах, то в 1781–1782 гг. такое преобладание наблюдается уже в XIII – X классах при достаточно существенном изменении соотношения социальных групп в IX и VIII классах. Это общая и достаточно отчетливая тенденция. Она была замечена и верховной властью и вызвала ряд ответных законодательных мер.
Одной из причин «неожиданных эффектов» была неадекватность восприятия населением (особенно основной его массой – крестьянством) законодательных актов. Российские крестьяне зачастую демонстрировали «хитрость разума» при усвоении некоторых законодательных норм. Говоря о регламентации публикации законодательных актов, мы уже отмечали, что подданные в зависимости от направления их интересов верили то письменным, то печатным указам.
Широко известен факт мифологизации в массовом сознании личности императора Петра III. В основе лежит неверная интерпретация законодательных актов периода его правления. Манифест от 18 февраля 1762 г. «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» породил надежду на скорое освобождение и крестьян, что, в частности, отмечает в своих записках секретарь французского посланника в Петербурге К.-К. Рюльер[270]. Предпринятая Петром III попытка секуляризации церковных имуществ привела к распространению среди монастырских крестьян, которые, собственно, и составляли основное церковное «имущество», слухов о скором освобождении.
О своеобразной интерпретации секуляризационного законодательства в крестьянской среде свидетельствует сенатский указ от 8 октября 1763 г. «О внушении духовных вотчин служкам, мастеровым и крестьянам, чтоб они противу своих властей никаких своевольств не чинили, а поступали в исполнении своих обязанностей, как обнародованные указы 1762 августа 12 и 1763 генваря 8 повелевают, и о наказании превратных толкователей сих указов».
