О том, что законодательство Петра III породило неадекватные надежды крестьянства, свидетельствуют манифест Петра III от 19 июня 1762 г. «О прощении вышедших из повиновения помещичьих крестьян, если принесут раскаяние в винах своих, и о наказании разсеевателей ложных слухов, выведших крестьян из повиновения», почти дословно с ним совпадающий (в том числе и по названию) именной указ Екатерины II от 3 июля 1762 г. и сенатский указ от 8 октября того же года «О пребывании крестьян у своих помещиков в должном повиновении и послушании», в которых констатировалось, что «некоторых помещиков крестьяне, будучи прельщены и ослеплены разсеянными от непотребных людей ложными слухами, отложились от должнаго помещикам своим повиновения». А. С. Мыльников справедливо замечает, что хотя в манифесте Петра III и не говорится о характере слухов, но его содержание свидетельствует о том, что речь идет об ожидающемся освобождении крестьян[271]. Несмотря на издание этих законодательных актов, среди которых был манифест, т. е. законодательный акт, рассчитанный на максимально широкое воздействие, слухи о скором освобождении крестьян продолжали распространяться. Об этом можно судить по сенатскому указу от 16 марта 1764 г. «О пасквиле, выданном под именем именного указа». Прочная связь надежд крестьян на освобождение с законотворчеством Петра III проявилась и во время Пугачевского восстания.
Еще более ярким примером неадекватной, неожиданной – по крайней мере, для законодателя – интерпретации законодательства в крестьянской среде может служить восприятие крестьянством предпринимаемых на протяжении XVIII в. законодательных мер, направленных на возвращение беглых. Цель таких законодательных актов обусловила их самую широкую публикацию (кстати, приведенный выше порядок публикации взят как раз из законодательства о возвращении беглых).
В начале 1760‑х годов – при Елизавете, Петре III и Екатерине II – политика в этой сфере активизировалась. Была издана серия законодательных актов, среди которых сенатский указ от 5 июня 1761 г. «О вызове из Польши российских беглецов; о поселении их при крепости св. Елисаветы и о даровании им льгот на шесть лет и других выгод»; манифест от 28 февраля 1762 г. «О продолжении срока для возвращения в Россию бежавших в Польшу, Литву, Курляндию разного звания людей»; именной указ от 19 июля 1762 г. «О продолжении срока беглым людям для возвращения из-за границы в свое отечество»; высочайше утвержденный доклад Сената 27 ноября 1762 г. «Об отдаче привозимых в Смоленск беглых людей без наказания прежним их помещикам, со взысканием сделанных от казны издержек»; манифест от 4 декабря 1762 г. «О позволении иностранцам, кроме жидов, выходить и селиться в России и о свободном возвращении в свое отечество русских людей, бежавших за границу»; манифест от 13 мая 1763 г. «О вызове из Польши и Литвы беглых российских помещичьих и всякого звания людей; о дозволении им селиться в казенных волостях, где кто пожелает, и о даче им льготы от податей и работ на 6 лет».
Уже из названий законодательных актов видно, что в то время явно преобладала политика «пряника», а не «кнута». Этими законодательными актами предусматривался перевод возвратившихся беглых в государственные крестьяне и ряд льгот. О том, каким образом это законодательство было понято в крестьянской среде, можно судить по сенатскому указу от 5 марта 1764 г. «О распространении силы манифеста от 4 декабря 1762 года на тех только, кои до состояния онаго манифеста из отечества своего самовольно отлучились». В нем говорилось, что дворовые люди подполковника Сумороцкого и крестьяне поручика Путина на допросах в Главной пограничной комиссии показали, что они, «оставя жен и детей своих, бежали прошлого 1763 года в июле месяце по той причине, что один их же помещика дворовой человек в разговорах сказывал им, якобы состоялся Ея Императорскаго Величества указ, ежели кто от помещиков давно бежал или вновь побежит и, побыв в Польше, явится, таких де велено записывать в дворцовыя волости, что они, признав за истинную, и бежали с тем намерением, что б, пожив несколько за границею и возвратясь, быть в дворцовой вотчине, а не за помещиком». Итак, осознав превратное восприятие политики «пряника», правительство в определенной степени переходит к политике «кнута»: 29 марта 1764 г. был издан сенатский указ «О препоручении сыска и высылки беглых российских людей из Лифляндии и Эстляндии тамошним губернским и провинциальным канцеляриям». Впоследствии, впрочем, все же возобладала политика возвращения бежавших, а не их запугивания.
Не преследуя цели рассмотреть всю сложную, многообразную историю кодификации российского законодательства после принятия Соборного уложения 1649 г. (обобщение законодательных норм свойственно отнюдь не только Новому времени), остановимся лишь на одном аспекте проблемы, который позволит нам соотнести российское законодательство с мировыми системами права.
