Поступавший на цензуру (в советском речевом обиходе – «на литование») материал проходил проверку по двум параметрам. С одной стороны, цензоры следили, чтобы в тексте и на иллюстрациях к нему не происходило разглашения государственной тайны. В этом чиновникам помогали «Перечни сведений, составляющих военную и государственную тайну», регулярно перерабатывавшиеся с учетом технического прогресса и политической обстановки. С другой стороны, надлежало не допускать к печати ничего «идеологически вредного», и здесь цензору предлагалось опираться как на букву директивных документов[477], так и на свою собственную «партийную совесть». Обобщив наблюдения, проверяющий мог поставить визу, разрешающую печать, мог внести изменения, иногда весьма масштабные, а мог в принципе запретить публикацию; в первые годы существования Главлита его чиновники работали с писателями напрямую, в дальнейшем сложилась практика, при которой решение цензора доводилось до сведения редакции, а той уже предстояло работать с автором. Некоторые издания, выпускавшиеся партийными органами, государственными учреждениями и структурами академии наук, освобождались от идеологической цензуры, но все равно подлежали проверке на предмет разглашения секретов. Характерной чертой советской цензуры было расширительное использование понятия «государственная тайна»: засекречиванию подлежали не только сведения, значимые для обороноспособности страны, такие как, например, расположение воинских частей, детали атомного проекта и направления военного использования космоса, но и данные, которые могли быть «ошибочно истолкованы». Скажем, под запретом могла оказаться информация об авариях на транспорте, числе самоубийств, количестве психически больных, частоте разводов, ареалах распространения насекомых-вредителей и даже о самом факте существования цензуры. «Партийная совесть» и «революционная бдительность» цензоров проявляли себя иной раз также весьма причудливым образом. В частности, у ленинградского Гублита возникли возражения против «Мухи-Цокотухи» К. И. Чуковского:
В Гублите мне сказали, что муха есть переодетая принцесса, а комар – переодетый принц!! Надеюсь, это было сказано в шутку, так как никаких оснований для подобного подозрения нет. Этак можно сказать, что «Крокодил» – переодетый Чемберлен, а «Мойдодыр» – переодетый Милюков. Кроме того, мне сказали, что Муха на картинке стоит слишком близко к комарику и улыбается слишком кокетливо! Может быть, это и так (рисунки вообще препротивные!), но, к счастью, трехлетним детям кокетливые улыбки не опасны.
Возражают против слова «свадьба». Это возражение серьезнее. Но уверяю Вас, что Муха венчалась в Загсе. Ведь и при гражданском браке бывает свадьба. А что такое свадьба для ребенка? Это пряники, музыка, танцы. Никакому ребенку фривольных мыслей свадьба не внушает.
«Где гарантия, – возмущался детский писатель, – что в следующий раз тот же Гублит не решит, что клоп – переодетый Распутин, а пчела – переодетая Вырубова?»[478]
Цензорским эксцессам способствовал низкий культурный уровень сотрудников Главлита, при подборе которых основное значение имело не образование, а рекомендации партийных органов. Опытные авторы и редакторы, со своей стороны, вырабатывали чутье на будущие придирки, сознательно обходя политически неоднозначные сюжеты, а те, кому такая самоцензура претила, прекращали всякое взаимодействие с официальными издательскими структурами Советского Союза, пополняя своими сочинениями пласт неофициальной литературы и публицистики, распространявшейся в копиях, изготовленных на печатной машинке (
Итогом продолжительного цензурного вмешательства в журналистику и литературу стало выхолащивание их содержания. Официальная печать и подцензурная литература Советского Союза реагировали на общественно значимые события, может, и «взвешеннее», но существенно медленнее и осторожнее, чем это делали журналисты и писатели на Западе. Многие болевые точки в жизни страны оставались не замеченными вплоть до последних лет существования СССР.
Формирование новой творческой интеллигенции
Цензура была инструментом подавления. Однако советская власть не ограничивалась сугубо репрессивными мерами по отношению к творческой интеллигенции. Напротив, наряду с системой подавления действовала разветвленная система привлечения новых кадров и поощрения «прогрессивных» авторов за лояльность.
