— Но ведь сейчас маневры, товарищ генерал, машины нужны нам самим.
— Я думаю и о маневрах! — И Чоборцов коснулся рукой мокрой спины шофера:
— В Калиновку!
Пронизывая белесое сеево дождя со снегом, огни фар ползали по мокрым стволам деревьев, обвалившимся кручам овражков. Обогнали гаубичную батарею, позади и впереди которой шли артиллеристы, мокрые с головы до пят. На лафете лежал красноармеец, бледными губами ловил капли дождя.
— Что с ним? — спросил Чоборцов лейтенанта.
— Перелом ноги, товарищ генерал… Это когда пушка с горки покатилась… Сам виноват, зазевался.
Юрий почувствовал неприятный озноб в сердце. «Для этого паренька уже настоящая война», — подумал он.
Конники в кубанках и бурках пересекли дорогу, скрылись за перелеском. Над ним промережили в тусклом небе вспугнутые стаи галок.
Проехали мимо кухни, глотнув приятный дымок, у часовенки с изваянием скорбящей божьей матери свернули на колею вдоль речки. По воде плыли желтые листья дуба. Густились сумерки. На повороте встал на дороге красноармеец в шинели, выставив вперед винтовку с неласково мерцавшим граненым штыком. Справа из шалаша вылез другой с ручным пулеметом и решительно махнул рукой.
— Стоп! Гаси свет! — приказал он, подойдя к машине. — Федяев, доложи отделенному.
— Передовые Волжской дивизии, — с улыбкой шепнул генерал Юрию.
Через минуту как из-под земли появился высокий, широкоплечий человек в брезентовом плаще. Из капюшона выпирал загорелый, с заметной горбинкой нос, жестко поблескивали горячие глаза. Он узнал командующего и, слегка окая, доложил, называя Чоборцова условным на время маневров именем, что он сержант Александр Крупнов, а его отделение заняло позиции на новом рубеже.
— Саша! — тихо окликнул Юрий.
Александр нагнулся к машине, но тут же выпрямился.
— Здорово, — как бы походя сказал он, согнал с лица светлую улыбку, приковал к генералу почтительно-внимательный взгляд.
Минутное огорчение опалило сердце Юрия: брат не принадлежал ему, жил своей особой жизнью бойца.
— Промокли? Есть простуженные? — спросил генерал.
— Все здоровы. По берегу роют траншеи, накрывают блиндажи накатником. Осину рубим, — подчеркнул сержант Крупнов.
В сумерках под моросящим дождем слышались лязг лопат, удары топора, падение срубленных деревьев.
— Почему же непременно осину? — спросил генерал.
— Строевой лес жалко, — ответил сержант Крупнов. Он стоял неподвижно, открыто и спокойно глядя на командующего.
Юрию казалось, что брат был способен простоять так, не тяготясь этим, хоть вечность.
— Ну а если они полезут? — спросил Юрий.
— А мы-то для чего? Пусть лезут хоть сейчас.
— Молодец! Не жалей, сержант, солдат и себя. Пусть потеют. На войне насморком да испариной на лбу не отделаешься. Там кровь потребуется. Посмотрим, как работают ваши бойцы, — сказал Чоборцов и вылез из машины.
Юрий обнял брата, но тот смущенно отстранился и выжидательно, с полной готовностью выполнить любое приказание генерала, встал перед ним.
«Впрочем, он всегда был дисциплинированный», — подумал Юрий.
Увидев своего отделенного, сопровождающего генерала и какого-то гражданского, очевидно, важного начальника, бойцы лишь на секунду поднимали головы и снова работали лопатами, топорами. Один из бойцов привлек к себе особое внимание командующего: широко расставляя скользящие по грязи ноги, нес из леса большую осиновую слегу, положив ее на спину, как коромысло. Два красноармейца, побросав лопаты, подбежали к нему, сняли слегу с его спины и громко стали восхищаться его силой.
— А можешь ты, Ясаков, вон то бревно унести?
— Если командир скажет — могу унести, — не сразу ответил Вениамин Ясаков, провожая взглядом Чоборцова и Юрия. — Все дело в приказе, а унести можно… Батюшки! Юрий Денисович! — Ясаков метнулся к Юрию, но властный окрик Александра остановил его.
— Эх ты! — бормотал Веня. — Генерал-то на моей свадьбе гулял… — Он сник под взглядом сержанта.
В ночь похолодало. Дождь сменился крупой, шуршавшей по опавшей листве. Батальон сел за ужин. К этому времени Вениамин Ясаков закончил оборудование землянки для своего отделения. По бокам были вырезаны лежанки, пол застлан еловыми ветвями, у порога топилась печка, сделанная из камней и худого ведра. Пахло берестой, смолистым дымом. В землянке шла обычная для бойцов жизнь. Развесили сушить мокрые шинели, от которых повалил кисловатый пар. Дневальный принес из ротной кухни пшенную кашу-концентрат, красноармеец Неделька, прищуривая глаз в густых ресницах, разлил в манерки вино.
— Сержант приказал ужинать, не ждать его.
От горячей пищи и вина все раскраснелись. После ужина каждый занялся своим делом. Ясаков сушил сено, чтобы ночью, форсируя речку, было чем прикрыть грудь; комсорг при свете фонаря писал боевой листок, два бойца, Соколов и Галимов, сочиняли песню, а Неделька тихо подыгрывал на гармошке. Над золотой горкой углей шипела в котелке сержантская порция каши.
— Как полез противник в драку… — отрывисто, сердитым голосом говорил Соколов. — Ну добавляй, Абзал, добавляй. — Он толкал в плечо Галимова. А тот, вскинув темные глаза, подхватывал:
