«Что, решила побаловать свою цепную зверушку?» – мысленно обратилась она к сестре.
Рейн вышла в арестантский блок. Душно. Тошнотворный запах недосохших бетонных стен, земли, крови и немытых тел чуть не довел ее до тошноты. Систему вентиляции словно намеренно включили на минимум, чтобы даже в камерах жертвы ощутили сводящую с ума муку заключения.
Ее спешные шаги привлекли внимание некоторых солдат, которые еще могли стоять на ногах и подойти к двери, чтобы дробью кулака привлечь внимание.
– Эй! – окликнули ее за одной из дверей в камеру. – Вы добрались до особняка?
Воспоминания вновь нахлынули сами собой. Это была ее личная неизбывная боль. Решив, что краткий разговор не вызовет подозрений, Рейн подошла к двери. Большие синие глаза смотрели на нее сквозь прутья окошка. Позади девушки от боли постанывали солдаты с рваными ранами, перевязанными грязными кусками одежды.
– Добрались? – спросил она с напором.
– Да. Убили всех, кроме одной.
Пленница расширила глаза так, что, казалось, еще немного, и они выпрыгнут из глазниц.
– Кто выжил? Кто?!
– Лаура Свон.
– О, слава господу, – всплакнула она. – Где Лаура? В какой камере?
– В пыточной. От нее хотят добиться информации о местонахождении убежищ.
– В пыточной? – опустила она голову. – Но Лаура не знает. Она не может знать об этом.
– Боюсь, что руководству плевать. Это ваша подруга?
– Больше, чем подруга, – ответила та, задыхаясь от волнения.
– Сочувствую вам.
Она ударила по двери, уткнулась в нее макушкой и прохрипела:
– Если… Если я скажу, где находятся убежища, вы ее отпустите?
– Вы знаете, где они?
– Да.
– Уверены?
– Ее свобода плюс медицинская помощь для нее и моих товарищей, и я все скажу и покажу на карте.
Рейн почти пожалела о том, что завела этот разговор. Она могла сделать вид, что его не было, и уйти, дав беженцам больше времени для укрытия в безопасном месте, но на другой чаше весов лежали жизни истекающих кровью солдат и ни в чем не повинного добровольца, нашедшего в себе смелость пойти против властей собственной страны. Сделать то, что Рейн ни за что не решилась бы сделать в открытую.
А может, в тех убежищах больше никого нет? После побоища в особняке германские солдаты должны были ускориться и увезти всех, кто еще остался вблизи сдвигающейся к столице линии фронта.
Внезапно с чувством горького унижения она осознала, что выбрала эту сторону вовсе не ради наблюдения за сестрой и скрытой помощи германской стороне, а из-за страха за собственную жизнь. Слабаки выбирают сторону победителя, даже если в корне не согласны с его позицией. Потому что только так можно выжить. И любая ее жалость, попытка помочь пострадавшим, спасение Клюдера – все это было лишь ради того, чтобы залатать зияющую дыру в сердце, проделанную чувством вины.
«Боже, пусть в тех убежищах уже никого не будет».
Тера Гарсия зашла на кухню в поисках сладкого. Мать с отцом хлопотали у плиты и стола.
– На ужин суп? – Тера на ходу взяла со стола дольку яблока в карамели, подошла к матери и выглянула из-за ее плеча. – Еще и с луком. Я пас.
– Можешь просто вытащить.
– Нет, приготовь мне отдельную порцию, как и всегда.
Женщина многозначительно взглянула на мужа, и тот, пожав плечами, наклонился к нижнему шкафчику за отдельной кастрюлей. Тера уселась за стол и закинула ноги на соседний стул.
– Эта кухня такая крохотная, – заметила мать, отходя в сторонку, чтобы не задеть дверцу шкафа. – Очень непривычно. Далеко не все доставщики говорят на английском. И вообще мало кто. Это же международный язык. Как можно его не знать?
– Мы у германцев в гостях, пока все не стихнет, – напомнил ей муж, ставя кастрюлю на плиту. – Но, учитывая, что британцы все ближе, будет лучше уехать отсюда. Как насчет Австрии?
– Лучше как можно дальше. Я еще даже не все вещи разобрала. Видно, не зря… О, снова этот ролик с гибелью бедных детей. У них есть совесть? И после первого раза стало плохо, но нет, они крутят его целыми сутками.
– Выключи, – пробубнила Тера, дожевывая яблоко. Взгляд зацепился за пульт на другом конце стола. – Ладно, сама выключу.
Она не раз натыкалась на это видео в Сети, но так и не смогла досмотреть его до конца. Хватало первых секунд для понимания, чем все закончится, и, чтобы не видеть самого расстрела, она отматывала в конец, к кадрам с уже безжизненными телами. Отматывала в надежде то ли на то, что ее опасения не оправдаются, то ли чтобы убедиться в жестокости британской армии.
Но в этот раз она не успела выключить до расстрела. Только дотянувшись до пульта, она услышала душераздирающее:
– Пожалуйста, не делайте этого!
Сердце облилось кровью. Этот писклявый, жалобный, четыре года раздражавший ее голосок Тера узнала бы из тысячи. Она вперила взгляд в телевизор. В кадре только дети, крики доносятся откуда-то со стороны. Тера отмотала видео назад. Она должна убедиться в том, что ей лишь показалось. Надежда на это все еще жила, но нарастающие сомнения вынудили ее потянуться за телефоном в карман.
Снова этот голос. Сомнений больше не осталось.
– Что такое? – встрепенулась мать, вытирая руки кухонным полотенцем. – Зачем ты отматываешь назад?
