Скорее всего, поначалу его выжидательная стратегия была неосознанной и непреднамеренной. Величайшими государственными деятелями становятся те, кто не ведают, что творят. В первые годы своего правления Гитлер мало занимался внешней политикой. Бóльшую часть времени он проводил в Берхтесгадене, вдали от всех событий, по привычке предаваясь своим несуразным мечтаниям. Когда он переходил к практической деятельности, его сильней всего заботило сохранение полного контроля над национал-социалистической партией. Он внимательно наблюдал за соперничеством в нацистской верхушке – и сам его разжигал. Во вторую очередь его занимало сохранение контроля нацистов над германским государством и немецким народом и уже затем – перевооружение и экономическая экспансия. Гитлер обожал технику – танки, самолеты, пушки. Его приводило в восторг дорожное строительство, а еще больше – грандиозные архитектурные проекты. Международные дела стояли в конце списка. В любом случае он мало что мог сделать до тех пор, пока Германия не перевооружится. Обстоятельства навязывали ему выжидание, к которому он и сам был склонен. Он мог спокойно оставить внешнюю политику на опытных профессионалов из министерства иностранных дел. В конце концов, цели у них были общие; они тоже хотели покончить с версальским урегулированием. Им лишь время от времени требовался толчок к действию – дерзкая инициатива, внезапно ставившая вопрос ребром.
Вскоре эта закономерность проявилась в дискуссиях по вопросам разоружения. Политики союзных стран не питали иллюзий относительно намерений Гитлера. Послы в Берлине снабжали их точной и достоверной информацией, которую сэр Джон Саймон называл «ужасающей»{3}. К тому же они могли прочесть правду в любой газете, несмотря на регулярную высылку из Германии британских и американских корреспондентов. Нет большей ошибки, чем полагать, будто Гитлер держал иностранных государственных деятелей в неведении. Напротив, он давал им слишком много предупреждений. Западные политики видели проблему как нельзя более отчетливо. У Германии было теперь сильное правительство, и оно опять сделает ее великой военной державой. Но что они могли предпринять? Они снова и снова задавали этот вопрос друг другу и самим себе. Очевидный ответ состоял в силовом вмешательстве с целью предотвращения перевооружения Германии. Этот вариант предлагал британский военный представитель на Конференции по разоружению{4}, на нем же неустанно настаивали французы. Это предложение неоднократно рассматривали и всегда отклоняли. С какой стороны ни взгляни, реализовать его было невозможно. США точно не стали бы участвовать в интервенции. Напротив, американцы были бы категорически против, что для Великобритании имело огромное значение. Против высказывались и англичане, причем не только левые, но и изнутри самого правительства. Даже не учитывая возражений из принципа, британское правительство не могло пойти на увеличение расходов – а интервенция обошлась бы недешево – и не имело в своем распоряжении свободных наступательных резервов. Муссолини гордо держался в стороне, уже надеясь обратить «ревизионизм» на пользу Италии. Оставалась одна только Франция, а французы с самого начала твердо решили, что действовать в одиночку не станут. Будь они честны с собой, они бы добавили, что сил для интервенции у них тоже нет. Да и что могло дать такое вмешательство? Если правительство Гитлера падет, Германию охватит хаос похуже того, что последовал за оккупацией Рура; если не падет, перевооружение Германии, по всей видимости, возобновится немедленно после вывода оккупационных войск.