Морда овчарки в крови.
Летёха говорит интенданту:
– Товарищ майор! Моя взяла… Забираю бутылку спирта! Интендант чего-то развеселился. Пьяный, конечно, почти вдрабадан.
– Нам-то по стакашку нальешь?!
Летёха тоже радуется. Победил в споре!
Вон он – седой пес, весь зашелся в кровавой пене.
– Налью, конечно!
Труп собаки чепрачной масти и труп человека в рваном ватном халате куда-то уносят. Жихарева тянут за ноги по палой осенней листве. Бушлат задрался до головы. Мы видим худое и жилистое тело.
Костя получает свою порцию спирта.
Выпивает одним глотком. Без закуски.
Трясет головой, как будто отгоняет от себя только что увиденное.
Офицеры продолжают развлекаться.
Вроде как ничего и не случилось.
На колышках и пнях расставляют пустые бутылки и ржавые консервные банки. Их много валяется на помойке.
Теперь соревнуются в стрельбе из пистолетов.
Здесь уж Яркову нет равных.
Он демонстрирует филигранное умение работы с парабеллумом. Костя по-ковбойски крутит пистолет на указательном пальце, подбрасывает – ловит и стреляет с ходу, повалившись на спину. Потом бьет сразу из двух, по очереди – с бедра. Прием называется стрельбой по-македонски.
Все время попадает в цель.
Бутылки звенят, банки катятся.
Интендант восхищен:
– Ну, ты и даешь, Константин! Настоящая
– Товарищ майор, стреляйте в меня! Стреляйте, стреляйте, не бойтесь, все равно не попадете!
Пьяный Савёнков в ужасе пучит глаза и поднимает пистолет.
Костя начинает делать разножку. Он прыгает с носка на носок, одновременно отклоняя тело то влево, то вправо. Прицелиться невозможно! Знаменитый смершевский прием – качать маятник.
Зажмурившись, интендант стреляет. Мимо! Костя мгновенно падает и снизу, выстрелом, сносит офицерскую фуражку с майора.
Савёнков смотрит на аккуратную дырочку в тулье:
– Вот это да… Ты где так научился?!
Костя совсем не запыхался.
– В Смерше. В засадах сидели неделями. Ждали братушек из леса. Командир опергруппы товарищ Климов заставлял тренироваться в стрельбе. Пистолеты у нас были с глушителями. Чтобы не привлекать внимания.
А теперь смертельный номер!
Савёнков и кум ставят бутылку на голову пьяного Летёхи. Под дно бутылки подкладывают дощечку. Чтобы бутылка случайно не упала.
Василия уже мотало из стороны в сторону, а тут подобрался.
Прищурившись, Ярков спрашивает Летёху:
– Не боишься?!
Какая-то отвага и кураж распирают Костю.
Василий, дурачась, отвечает:
– Промахнешься – я с тобой больше дружить не буду! И спирта не налью! Правильно, товарищ майор?!
Косте вафельным полотенцем завязывают глаза. Он стоит спиной к Летёхе, слегка раскачиваясь и как бы ловя нужную для опоры точку. Кум командует:
– Раз! Два! Три!
Костя резко поварачивается, приседает на одно колено…
Бутылку сносит с головы Летёхи выстрелом.
Василий пучит глаза.
Интендант важно изрекает:
– Вот какие ребята служат у нас, в НКВД! Так и быть, молодежь! Есть вторая бутылка спирта!
Солдаты-собаководы и охранники, толпящиеся поодаль, уважительно пропускают Яркова. Он побледнел. Прячет свой парабеллум в кобуру. Но прежде ставит пистолет на предохранитель.
Рычажок сухо щелкает.
Мы видим, как на флажке предохранителя открывает надпись «Gesichert».
Что по-немецки значит гарантированный.
Или защищенный. Сам по себе пистолет не выстрелит.
Кучум тянул волокушу из последних сил.
Костя почти потерял сознание. Он то погружался в картины своего недавнего прошлого, то, очнувшись, отмечал: прошли распадок, медленно ползут по косогору. К заброшенному поселку.
Громко каркали вороны и трещали над головой сойки. Уже совсем стемнело.
А на небе опять высыпали звезды. Особенно яркие после бурана.
Погода совсем наладилась.
Домик мерзлотной станции стоял на отшибе поселка. В домике, единственном, светилось окно и из печной трубы тянулся дымок. Такие поселки всегда возникали возле зон. В них жили вольнонаемные, их называли вольняшками. Офицеры из штата лагпунктов, с семьями, тоже селились здесь. Начкар, начальник караула, делил дом на двоих с главным инженером стройки. Сошки помельче ютились в бараках-общежитиях. Начальник лагпункта, как правило, жил в отдельном жилище. Домик даже внешне отличался от других. С крепкими ставнями и крыльцом, аккуратной поленницей березовых дров у завалинки. Возле крыльца круглые сутки топтался часовой в полушубке. Правда, у Сталины Говердовской было по-другому. Она, незамужняя и красивая женщина, делила дом с начальником охраны Дуссе-Алиньского тоннеля. Два разных входа для двух хозяев.
Все эти дома по истечении лет, и дом Говердовской тоже, обветшали, стояли с выбитыми окнами и обваленными печными трубами.
И только домик мерзлотной станции выглядел обжитым. Печь в нем топилась, снег у крыльца расчищен, кучкой лежали наколотые дрова. К воротам станции бежала тропинка, протоптанная в снегу.
