Костя редко заглядывал в поселок. Не было надобности. Разводил второй костер у портала, быстро кипятил чай и возвращался в свою избушку. Иногда шел вéрхом, по охотничьей тропе. Но чаще всего по тоннелю. Удивлялся – его шаг совпадал с расстоянием между уложенными шпалами. Как будто специально кто-то рассчитал. Истопник не семенил, как семенят многие, шагая по шпалам, а шагал размашисто и уверенно.
Ему нравилось ходить по тоннелю.
Зимой в тоннеле было теплее, а летом прохладно.
Костя не слышал, как лаял Кучум у крыльца. Не видел, как из дома вышел тщательно выбритый, что совсем необязательно в тайге, мужик. Он подслеповато щурился. Лицо его украшали круглые очки. Самодельная оправа из тонкой проволочки. В руках бритый держал наперевес двустволку. Следом появилась высокая и статная женщина. Она охнула, перевернув человека на волокуше и заглянув ему в лицо.
Прижала руки к груди, стянула наброшенный на плечи платок у горла.
Сталина Говердовская, конечно, изменилась за прошедшие десять лет. Но красоты не потеряла. Добавилось стати, в пшеничных волосах заблестели сединки. Несколько лет в лагере для
Врагов народа и троцкистов находили везде.
Даже на дрейфующих льдинах Ледовитого океана.
Недавно Герхарда и Сталину направили на Дуссе-Алинь. Кауфману поручили расконсервировать брошенную мерзлотную станцию.
Шли упорные разговоры о том, что стройка-500 будет возрождаться.
Кауфман и Сталина, вдвоем, затащили Костю в домик, уложили на дощатые нары. Герхард тут же нашел под мышкой у пришельца пистолет в аккуратном кармашке. Одобрительно сказал: «Парабеллум. Немецкий!»
Он вынул обойму, но не обратил внимания на патрон в стволе.
Внимательно осмотрел оружие, потрогал рычажок предохранителя – немецкая надпись «Gesicher» не закрывалась флажком.
– Предохранитель сбоит. Кажется, пружинка стерлась.
Кауфман, как многие типичные очкарики, разбирался почти во всем. В оружии тоже. Пистолет и обойму он положил на свой рабочий стол, стоящий впритык у окна. Потом осторожно размотал грязные бинты на шине, осмотрел ногу.
– У него открытый перелом. На ране началось нагноение.
– Это Костя Ярков, – ответила Сталина, – он отец моего Егорки. Я тебе о нем рассказывала. Пистолет у него с войны. Он был снайпером и служил в Смерше.
– Ты не знаешь, зачем он к нам явился? – спросил Кауфман.
И пальцем сдвинул на переносицу свои смешные очки. Потом он достал бутылочку со спиртом и обработал рану.
Костя застонал.
Он ничего не мог вспомнить. Какие-то тени метались по избушке, мучительно хотелось пить. Детская люлька висела у печки. Громко плакал ребенок… Или новые видения пришли к Яркову?
Наутро Сталина запланировала идти в горы. Герхард сказал, что от гангрены Костю спасет мох. Его надо заваривать и прикладывать к ране. Сильнейший природный антибиотик. По-научному – цетрария. Мох особенный, он похож на морские водоросли. Называют мох ирландским. Растет по расщелинам скал. А вообще-то он из породы лишайников.
Кауфман показал Сталине картинку в потрепанном справочнике «Растительность Верхне-Буреинского района».
Сталина вспомнила, что в детстве у нее был аквариум. С отцом они запустили туда рыбок. Гуппи сразу же спрятались в мелкочешуйчайтых водорослях, растущих на дне. Она примерно знала, какой мох надо было собрать, чтобы спасти Костю.
Ночью он стонал и метался на нарах, все время просил пить. Сталина вставала, кутаясь в шаль, подносила к потрескавшимся губам Кости кружку с водой. Герхард отворачивался к стене и громко вздыхал. Костя так и не пришел в себя. Кучум спал у дверей, спрятав нос в шерсть. Когда хозяин избушки вздыхал особенно громко, он поднимал голову и тихо рычал. Словно предупреждал о чем-то странного человека, до синевы выбритого, в круглых очках, который встретил их на улице. С двустволкой наперевес.
Сам Кауфман остался дома. Ему предстояло напилить досточек для шины. В хозяйстве станции недавно появилась небольшая циркулярка. И даже был свой генератор-американец. Мерзлотную станцию постарались оборудовать всем необходимым в тайге. Вот поэтому вечером в их окне теплился свет.
По тропинке, протаявшей в снегу, Сталина обогнула поселок и пошла мимо поляны, забирая вправо, к просеке. На поляне, из-под корки совсем уже тонкого наста, торчали затеси, похожие на реперные колышки, которые изыскатели ставят на трассах. На некотоых еще сохранились цифры, они, казалось, въелись в дерево. 2384, 3572… Имен и фамилий не было. Здесь хоронили заключенных. Они гибли от морозов и болезней, от постоянного недоедания, от непосильной работы на проходке в штольнях и на лесоповале.
