Егору предстоит узнать многое из жизни отца.
Из палатки вылез, покашливая, Кириллыч.
Закурил, подсел к костерку:
– Не спится, начальник?
– Не спится. Знаете, о чем я думаю, Кириллыч… Нам завтра в дорогу, когда еще здесь будем? А крест не поставили. Утром не до того будет.
– Думаешь надо?
– Надо, Кириллыч.
– Ну… Так давай ладить.
Кириллыч взял топор и пошел вырубать крест из лиственницы.
Мы видим издалека, как на высоком берегу два человека ставят крест.
Предрассветный туман наползает от Йорика.
С Егором Коцем, тоже репортером, мы стоим на открытой площадке локомотива. Поезд входит под своды Дуссе-Алиньского тоннеля.
Тяжелые капли падают с гранитного потолка, попадают на наши лица.
С рабочим поездом мы идем до порта Ванино по Восточному кольцу БАМа. Спим валетом на тюфячке, во второй кабине машиниста.
В товарняке больше спать негде. Чумазые уже, как кочегары.
Налетает встречный ветер. Бьет в наши лица.
Тоннель насквозь проходим впервые. И поезд наш – первый.
Сквозняки вечности никогда не дуют в спину. Только в лицо.
В тоннеле возникает гул.
Время, что ли, вырывается из-под колес и накрывает нас долгим эхом.
Локомотив притормаживает на повороте. И к нам на площадку, по ребристым ступенькам, поднимаются Писатель, Зина Семина, Захар, Стоятель путей и Апостол. Оказывается, они живут здесь, в тоннеле…
Вот так поворот винта!
Спрашиваю:
– Вам разве не холодно?
Они становятся рядом.
Писатель кутается в нерусский клетчатый шарф.
Зина Семина наоборот – подставляет ветру лицо.
– Нам не холодно… – за всех отвечает Захар, – мы же погибли. Почти все мы – призраки.
– Апостол не погиб, – я возражаю, – он вернулся в церковь!
– Я скоро умру, – говорит отец Климент, – мы здесь просто тоннель охраняем… Вы Костю Яркова не видели?
– А кто он такой? Костя Ярков…
– Он истопник. Тоннель отапливал. А потом выстрелил ненароком в Сталину. И сбежал в тайгу.
Мы с Коцем переглядываемся.
В нашем репортаже таких фактов нет.
Апостол стягивает с головы скуфейку и крестится.
Смотритель путей спрашивает. Он торопится:
– Скажите, вы ничего не слышали про деревню Шмелевку?
– А что со Шмелевкой?! Мы там картошку и огурцы покупали!
В доказательство я разворачиваю пакет.
– Писатель… Что будет с Писателем? – спрашиваю я.
Писатель смотрит на меня и улыбается.
– Я вернусь в Хабаровск. Повесть я оставил на берегу речки Солони. Ее подобрал Костя Ярков. Он не всех нас убил!
Ответить не успеваю.
Просыпаюсь внезапно.
Холодно на тюфячке. Ветер пробирает до костей.
Закуриваю в темноте. Зина Семина… Она такая милая.
Поезд громыхает на стыках. Коц стоит у окошка и тоже курит. У него отец работал начальником депо здесь, неподалеку. Примерно в те же самые годы. Люди хорошо вспоминали его. Я сам слышал.
Так что не обязательно Егору смотреть в темноту и пускать дымок папиросы.
Он говорит мне:
– Дуссе-Алинь проходим… Выпить хочешь?
– Хочу!
Коц плещет по кружкам.
Тянусь за хлебом и картошкой из деревни Шмелевка.
Егор останавливает меня.
– Не закусывай.
– Почему?
– Быстрее торкнет.
Захар Притулов одобрительно смотрит на нас из темноты.
Дуссе-Алиньский зубр, свитый из мышц, как из корней лиственницы.
Таким он приснился.
Надо, чтобы всегда торкало. По жизни.
Коц берет в руки гитару.
Это последняя песня киноромана.
Камера поднимается высоко над перевалом.
Мы видим цифры, выбитые на портале: 1947–1953.
И барельеф Ленина – Сталина.
Только что прошла колонна зэков.
Остались на снегу ребристые следы.
Будто огромная машина прокатилась по тайге.
А на уступах – следы-крестики мелких зверьков.
То ли бурундуков, то ли белок.
Налетает ветер.
Снег засыпает следы.
Холодно в тайге и морозно.
Одинокая фигурка человека в телогрейке бредет к тоннелю.
Он – истопник, топит тоннель.
Пламя костра все выше и выше.
Из пламени костра возникают титры.
