Событие отмечали. Большие начальники как бы между прочим заходили поздравить Николая Степановича. Притулова там не было, я точно знаю.
Знаю, потому что завозил на телеге продукты в каптерку к Мыколе.
А вот Лазаря Ефимовича, хирурга по кличке Вредитель, Гринько позвал. Показать всем, что он, хохол, в отличие от многих зэков, с евреями дружит.
Будку ставили на сани от непогоды и от возможного ограбления. Закрывали на замок. Гринько залезет в будку, замок я закрою. Ищи-свищи!
Правда, было одно маленькое «но».
Для развоза продуктов по дальним точкам возчику полагался конвоир с винтовкой. Я предупредил Мыколу. Он покивал головой:
– Дело говорите. Конвойный будет из самоохраны. Его зовут Серега. Погоняло Смотритель. Справный хлопец. Тоже наш. И человек божеский.
Климент, все больше молчавший, согласно покивал головой.
– Он знаком с железной дорогой, – продолжал Мыкола, – ну, и с дрезиной, значит. Техником-смотрителем тут неподалеку работал. Саму железнодорожную ветку хорошо знает. Насчет дрезины понятно?!
– Догадался!
Все у начпрода было рассчитано. Он выпишет накладную, пропуск и наряд. Охранника, Смотрителя путей, и возчика, меня, легко пропустят на воротах лагпункта. Дальше Гринько, Апостол и Притула выбираются на лежневку. Захватить дрезину – дело не простое, но решаемое. Могут быть трупы.
Серега дрезину запустит.
А зачем столько людей в дороге?!
Цапанула фраза «Серега справный тоже хлопец».
Оглянулся на Климента и Захара.
Крупные, костистые мужики.
Гринько уловил мой взгляд.
– Правильно. Нас могут тормознуть на дороге. И тогда меня по очереди понесут в специальном коробе. Вы, писатель, не понесете. Силенок не хватит. А они потащат. Со всеми рассчитаюсь на вокзале в Комсомольске.
Это наш конечный пункт. Туда идем. В городе легче затеряться.
Откуда-то из ящика он достал широкий, похожий на охотничий патронташ, пояс. В карманчиках пояса лежали деньги.
Тугие пачки.
Мне показалось, что в банковской упаковке.
– Вас четверо. Каждый получит по 25 тысяч. Если все пройдет удачно. Климента устрою в Пермском, под Комсомольском. Там уже есть церковь. Сначала старостой каким-нибудь, кадильщиком… Дальше посмотрим. Всем помогу выправить настоящие паспорта. Сам останусь под Комсомольском. Артель открою. Хочу мыть золото. Его здесь много, золота. Спрячусь в тайге. Если захотите, останетесь со мной. Деньги даю не для того, чтобы подкупить вас. Из-за денег в побег не ходят… Просто вы знаете, что с деньгами на воле не пропадешь. Да и на зоне – тоже… Теперь расскажите вы нам, Писатель, зачем идете в побег? Если начнете сказывать сказки про мамину могилку на деревенском кладбище, про синее небо, березки на родине и глоток чистого воздуха, то лучше не заморачивайтесь. Я в эту байду никогда не верил и не поверю сейчас!
Мамина могилка была.
И, совершенно точно, на деревенском кладбище.
В селе Игнатьевка-на-Амуре.
– А зачем они уходят?
Я мотнул головой в сторону Захара и Климента.
– Захар Игнатьевич бежит от большой любви… Боится, что он или Зинку прирежет, или сам повесится.
Я увидел, как Притулов почти до крови прикусил губу.
– Стоятель путей, Серега, хочет найти какую-то деревню, которую он вроде как отравил. Поезд у него, цистерны с химикатами, ушел под откос. Не может спать. Все молится, бедолага.
Климент вновь значительно покивал головой.
Гринько продолжил:
– Отца Климента зовут дела Божеские. Вообще он хотел остаться со своей паствой. Разделить тяготы… Правильно, конечно. Но я отца Климента уговорил. Без веры нам от псов с лампасами не уйти. Мы здесь все православные. Батюшка, хочу просить вашего благословения!
Мыкола смиренно склонил голову и сложил чашей руки.
Какой сильный человек оказался Мыкола! И мудрый.
Не кровью, не деньгами, а верой хотел он сплотить нас, уходящих в побег.
Может быть, на смерть.
Я всегда был атеистом. Но и я встал на колени.
Когда возвращались в барак, Захар сказал мне, что сначала у Мыколы был заготовлен другой сценарий клятвы. Мы должны были остро наточенным
Климент отговорил его, объяснив, что такая клятва то ли воровская, то ли басурманская. А благословения хотели получить все.
Что объединило нас?! Офицера Красной армии, героя войны и орденоносца, ярого врага советской власти, бандита и националиста-бандеровца, служителя Русской православной церкви, несущего свой тяжкий крест пастыря в концентрационном лагере, безвестного мастера-железнодорожника со станции Облучье, считающего себя убийцей, и меня, недоучившегося студента, свое тридцатилетие встретившего на берегу реки Чёрт?!
Романиста на побегушках у блатарей и нарядчиков?!
