– Послушайте, братцы, – сказал он извозчикам, – вот что со мной случилось; вот приметы вашего товарища, найдите мой сюртук, я живу там-то, зовут меня Сергей Николаевич Глинка.
– Знаем, знаем, батюшка! – закричали извозчики.
На другой день сюртук был найден и вор приведен. Глинка сделал приличное наставление виновному, надел сюртук и отправился в полицию.
– Извольте видеть, – сказал он с довольным видом, – полтины не платил, просьбы не писал, сюртук на мне, а ведь я не полицеймейстер!
Поэт Милонов пришел однажды к Гнедичу, по обыкновению пьяный, оборванный, растрепанный. Гнедич принялся увещевать его. Растроганный Милонов заплакал и, сваливая все на житейские неудачи, сказал, указывая на небо:
– Там найду я награду за все мои страдания!
– Братец, – возразил Гнедич, – посмотри на себя в зеркало: пустят ли тебя туда?
Как-то Гоголь, с нетерпением ожидавший выхода своей повести «Вечера на хуторе близ Диканьки», наведался в одну из петербургских типографий, в которой печаталась его книга. Наборщики, увидев сочинителя, начали фыркать и прыскать себе в руку, отворотившись к стенке.
Удивленный Гоголь обратился к заведующему типографией, и тот сообщил, что «штучки, которые изволили прислать для печатания, оченно до чрезвычайности забавны и наборщикам принесли большую пользу». Набирая текст, они зачитывались этой веселой книгой, вот почему она так медленно печаталась.
В бытность Грибоедова в Москве, в 1824 году, он сидел как-то в театре с композитором Алябьевым, и оба они очень громко аплодировали и вызывали актеров. В партере и райке зрители вторили им усердно, а некоторые стали шикать, и из всего этого вышел ужасный шум. Более всех обратили на себя внимание Грибоедов и Алябьев, сидевшие на виду, а потому полиция сочла их виновниками происшествия.
Когда в антракте они вышли в коридор, к ним подошел полицеймейстер Ровинский в сопровождении квартального, и тут произошел между Ровинским и Грибоедовым следующий разговор:
– Как ваша фамилия? – спросил Ровинский у Грибоедова.
– Я – Грибоедов.
– Кузмин! Запиши, – сказал Ровинский, обращаясь к квартальному.
– Ну а как ваша фамилия? – в свою очередь спросил Грибоедов.
– Что это за вопрос?
– Я хочу знать: кто вы такой?
– Я полицеймейстер Ровинский.
– Алябьев, запиши! – сказал Грибоедов, обращаясь к Алябьеву.
Портрет А. С. Грибоедова. Крамской И. Н.
Григорович сказал как-то об одном ученом-литературоведе, занимавшемся изучением творчества Шекспира: «Он напоминает мне блоху, которая ползает в густой шерсти огромного волкодава и воображает, что она его хорошо знает».
Виктор Гюго, отправляясь за границу, никак не мог объяснить пограничнику, заполняющему его анкету, что является писателем и зарабатывает на жизнь своим пером, не имея других явных источников дохода.
Наконец жандарм заявил, что понял, и записал в соответствующую графу источник доходов Гюго – «торговец пером».
Денис Васильевич Давыдов написал «Записки» о своих военных делах, и его работу направили на цензурный просмотр известному историку Александру Ивановичу Михайловско-Данилевскому.
Пушкин, узнав об этом, отозвался следующим образом: «Это все равно, как если бы князя Потемкина послали к евнухам учиться у них обхождению с женщинами».
Столь высока была репутация Давыдова как литератора и правдивого, беспристрастного историка.
Антон Антонович Дельвиг звал однажды Рылеева в один из петербургских ресторанов к женщинам не самого строгого поведения.
– Я женат, – ответил целомудренный Кондратий Федорович Рылеев.
– Так что же, – сказал изумленный Дельвиг, – разве ты не можешь отобедать в ресторане только потому, что у тебя есть кухня?
Державин, только что поступивший на службу в Преображенский полк солдатом, явился однажды за приказанием к прапорщику своей роты князю Козловскому, который в это время читал собравшимся у него гостям написанную им трагедию.
Получив приказание, Державин остановился у двери, желая послушать чтение, но Козловский, заметив это, сказал:
– Поди, братец, с Богом! Что тебе попусту зевать, ведь ты все равно ничего тут не смыслишь.
Натюрморт с книгами (фрагмент). Хеем Я.-Д.
