Защитники биографической формы исторического романа, быть может, нам возразят, что мы знаем слишком мало о людях того времени, чтобы дать их живые образы. Но такой довод несостоятелен. Если речь идет об историческом периоде, народная жизнь которого нам совсем или почти совсем неизвестна, то по отношению к нему надо признать справедливым указание Сент-Бева (по поводу "Саламбо" Флобера), что такой период вообще не может быть возрожден искусством. Великая задача исторического романиста в том ведь и состоит, чтобы силой художественного воображения создать такие образы людей, которые воплотили бы в себе внутреннюю народную жизнь, бурлящие в ней страсти и течения.
Но бывают случаи, когда "неизвестный" материал может стать известным. Историографы прежних лет, стоявшие на точке зрения господствующих классов, пренебрегали существенными моментами народной жизни, иногда даже сознательно их замалчивали или клеветнически искажали. Исторический роман, мощное художественное оружие защиты человеческого прогресса, должен восстановить эти движущие силы истории в их действительном значении и возродить их к новой жизни в современности. Классический роман эту задачу выполнял. Исторический роман гуманистической литературы наших дней тоже видит в ней свою главную цель; он тоже защищает прогресс человечности от империалистической клеветы, от фашистских попыток окончательно унизить и уничтожить все подлинные культурные ценности. Но антифашистский роман подходит к этой задаче еще слишком отвлеченно.
Из жизненных обстоятельств, в которых находился высший слой интеллигентов империалистического периода, естественно вырастала вера в то, что отъединенный от общества, оппозиционный к обществу интеллигент — это и есть истинный носитель гуманистических идеалов. В тех общественных условиях естественно было и отягощение гуманистических взглядов либеральной традицией отчуждения от народа, либеральным искажением правильного отношения к народу. Поворот в мировоззрении, общем и политическом, который совершили в последние годы западные демократические писатели (и прежде всех Генрих Манн), увел их далеко от этих либеральных традиций. В проблемах, которые они сознательно себе ставят в своих исторических романах, этот поворот сказывается с полной отчетливостью (опять же ясней всего у Генриха Манна). Но биографическая концепция исторического романа, коренящаяся в пережитках старых представлений о прогрессе и гуманизме, является препятствием к тому, чтобы новое, революционно-демократическое жизненное чувство писателей выразилось в их произведениях адэкватно и с полной силой. Вместе с полным преодолением либеральных традиций, — которым уже сейчас в творчестве лучших писателей противостоят возрастающая близость к проблемам народной жизни, чуткие внимание к особенностям этой жизни, в историческом романе опять восторжествует художественное воображение; а когда этот дар овладеет душой художника, биографическая форма романа, народившаяся в последние годы на Западе, тихо окончит свои дни.
Биографическая форма выражает то отношение к жизни, при котором человеческий прогресс замечается исключительно (или преимущественно) в области идей, а главными, если не единственными носителями этого прогресса кажутся более или менее изолированные великие исторические фигуры. Отсюда возникает и неразрешимая художественная задача — детальное изображение частной жизни человека непосредственно связать с зарождением больших (иногда даже раздутых до "вневременности") идей.
Так как мы говорим о крупных писателях, не требуется кропотливого анализа, чтобы показать, как хорошо они всегда изображают частную жизнь. В этом отношении, например, романы Лиона Фейхтвангера достигают незаурядной психологической точности и глубины.
Особая значительность Генриха Манна должна быть подчеркнута" и здесь; она сказывается уже в самой концепции героя. Его Генрих IV в гораздо большей степени конкретный человек, сын своей страны и своего времени, чем герои других современных писателей, и связь этого героя с народной жизнью тоже, как мы показали, гораздо шире и крепче, чем у героев других произведений, изданных в последние годы. Благодаря этой своей связи с народной жизнью Генрих IV стал прекрасным образом: он исполнен личного очарования, честности, мужества, ума, лукавства; обладает способностью говорить с любым человеком на свойственном тому языке; у него есть теоретическая и политическая прозорлизость; он человечен, терпим, но преследует свою великую цель с непреклонной волей. Воспитание Генриха, легкомысленного и легко живущего юноши, которого столкновение с жесткими жизненными фактами превращает в представителя всего лучшего и подлинно народного во французском народе, тоже написано поэтически красиво н увлекательно. Генриху Манну удалось изобразить это развитие психологически правдиво, не впадая в тон поучения и не сбиваясь на педантичную прямолинейность: Генрих IV восходит к своей человеческой зрелости запутанным путем, проходит через множество сомнений, разочарований и заблуждений.
