Победа идеалов Генриха IV была бы убедительна лишь в том случае, если бы автор создал живые образы людей, более или менее сознательно, более или менее решительно идущих в том же направлении, что и сам герой; тогда герой воспринимался бы нами как предводитель, объединяющий все разрозненные усилия. Различие между периодом адмирала Колиньи и Генриха Наваррского предстало бы тогда, как две ступени в развитии французского народа. А этого в романе Генриха Манна нет и вообще в биографическом романе быть не может, как бы ни были психологически тонко изображены краткие моменты, когда вспыхивают, сталкиваясь друг с другом, различные темпераменты и противоположные взгляды — Генриха и его матери, Генриха и адмирала.
Прогрессивные исторические тенденции французского общества того времени могут быть увидены, даже в некоторых сторонах жизни господствующих слоев. Но абстрактно-гуманистические предрассудки заставляют Генриха Манна подходить с предубеждением к исторически относительным формам прогресса. Он не видит, что торжество религиозной терпимости было шагом к установлению абсолютизма, который играл тогда для Франции прогрессивную роль, что преодоление режима Колиньи было этапом в борьбе абсолютной монархии против феодализма. Эта борьба шла во Франции очень сложным и неровным путем. Несомненно, уже перед Екатериной Медичи вставали такие вопросы и задачи, которые позволяют ее признать объективной предшественницей Генриха IV: мы говорим о, том времени, когда она использовала гугенотов для того, чтобы лишить Гизов их преимуществ, и, опираясь на буржуазного канцлера и партию "политиков", пыталась установить равновесие двух крайних религиозных партий ради упрочения абсолютизма.
В данной связи нет необходимости говорить об исторических причинах, обусловивших крушение планов Екатерины Медичи. Но надо отметить существенное обстоятельство: в романе Генриха Манна нет даже упоминания о партии "политиков" и о канцлере Ль'Опи-тале. Понятно, почему этих фактов нет — они выходят за рамки непосредственной биографии героя; но вследствие этого гению Генриха полностью приписано то, что было на самом деле одной из важнейших тенденций времени и реальной предпосылкой для победы Генриха.
Узость и отвлеченность общей концепции, просветительские предрассудки писателя не позволяют ему создать исторически правдивый образ Екатерины Медичи. Эта королева у Генриха Майна — сильно стилизованная, фантастическая фигура, нечто вроде ведьмы, воплощающей в себе принцип зла. Это характерно для тех границ, в которые неизбежно заключен даже талантливый исторический роман-биография: образы людей упрощаются, теряют свою конкретную и внутренне подвижную диалектику; все они только планеты, вращающиеся вокруг героя-солнца.
Слабые стороны "Генриха IV", романа выдающегося, должны быть отмечены именно потому, что они вовсе не свидетельствуют о недостатке художественного дарования у автора; напротив, как мы уже говорили, этот роман показывает, что Генрих Манн достиг большой художественной зрелости вообще и, в особенности, умения создавать живые образы людей. Но форма романа-биографии ограничивает реализацию художественных возможностей Генриха. Манна. Благодаря ей узко биографические, персонально-психологические черты приобретают несоразмерно большое значение, а значение настоящих движущих сил истории преуменьшается. Это неправильное распределение препятствует тому, чтобы главное содержание романа — большой исторический переворот — выявилось с подлинной пластичностью и яркостью.
Ложность пропорции отражается и на психологической обрисовке характеров; здесь тоже черты, менее существенные для основной линии развития, берут перевес и, в известной мере, сводят характеристику людей к описанию неподвижных состояний, вообще присущих человеку. Это недостаток, общий всем биографическим романам; с ним связано слишком суммарное изложение всего, что относится к душевным кризисам, к изменениям психологии, отражающим кризисы и перемены в объективном мире.
Лучшие из современных писателей не хотят, чтобы психология получала перевес в их произведениях, они стараются изобразить психологическое развитие своих героев посредством их действий. Это очень здоровая, прогрессивная тенденция современной литературы. Но биографическая форма мешает и здесь, настойчиво возвращая героя к одиноким размышлениям, кропотливому анализу и самоанализу. Вполне оправданный протест против психологизма буржуазно-декадентской, литературы переключается в этом случае в искусственное урезывание критических моментов, в обеднение отдельных человеческих фигур и произведения в делом.
