Елена Соколова ― одинокая женщина за сорок из холодной Сибири. Пережив в молодости предательство любимого, она потеряла всякую надежду вновь обрести счастье. Федор Курин ― художник с берегов Камы, несогласный с любой властью и вечно протестующий. К чему приведет случайная встреча в Сети двух одиночеств? И есть ли какое-либо будущее у такого союза?
Осень в Сибири короткая, но ясная, щедро балующая солнечным светом и богатством золотой листвы. Уже в начале сентября ночами случаются заморозки, однако, полуденное солнце прогревает воздух до такой степени, что сибиряки скидывают с себя пальто и куртки, поспешно надетые утром.
Елена Алексеевна Соколова, учитель истории общеобразовательной школы №8, медленно шагала по знакомой с детства аллее, покрытой золотым шуршащим ковром. Занятия закончились, но ей вовсе не хотелось идти домой. Осеннее солнце не радовало, как уже ничего не приносило счастья в этой жизни. Через месяц Елене Алексеевне должно было исполниться сорок три года. Это была грузная некрасивая женщина, совершенно неухоженная и к столь солидному возрасту ничего не достигшая ни в карьере, ни в личной жизни. Школа, где она работала, казалась несчастной адом. Дети не любили учительницу истории и посмеивались над ее неуклюжей походкой, рваной и абсолютно не подходящей к типу лица стрижкой и немодной одеждой, купленной на распродаже. Да и учителя относились к своей коллеге с плохо скрываемым пренебрежением. Особенно Елене Алексеевне доставалось от красивой и ухоженной литераторши, сохранившей девичью стройность, несмотря на рождение двоих детей. Подкалывал историчку и Виктор Петрович, физрук. Будучи простым парнем и не претендуя на звание интеллигента, он не стеснялся в выражениях и часто отпускал непристойности в виде пошлых шуточек касательно секса, точнее, его полного отсутствия в жизни Соколовой. Поддерживала и любила Елену Алексеевну лишь Ольга Ивановна ― завуч по воспитательной работе, душевная женщина пенсионного возраста.
Елена Алексеевна вовсе не страдала из-за своего внешнего вида: ее больше расстраивал недостаток любви. Да и матушка, будучи деспотичной и авторитарной женщиной, постоянно упрекала дочь за отсутствие личной жизни. Учительница уже опустила руки, не надеясь, что однажды счастье любить и быть любимой улыбнется и ей. До сорока лет она старалась выходить в люди: посещала кафе, театры и даже ездила в туристические походы к озеру Байкал. Но окружающие мужчины совершенно не замечали Елену Алексеевну, словно смотрели сквозь нее и не видели в ней женщины. Подруги детства и бывшие одноклассницы выходили замуж, рожали детей, разводились и снова влюблялись, Соколова же продолжала жить с родителями в старой хрущевке, видевшей свой последний ремонт в аккурат за год до начала августовского путча.
Типовая двушка хрущевского проекта, в которой ютилась семья Соколовых, располагалась на четвертом этаже старенькой пятиэтажки. Окна квартиры выходили на север, поэтому солнце здесь было крайне редким гостем. Ремонт, как уже ранее упоминалось, практически отсутствовал. Дверь в жилище была обтянута дерматином, порядком облезшим от старости. В тесной прихожей возле входа висели огромные оленьи рога, как бы символизирующие недавнее прошлое главы семейства. Пол был покрыт советским линолеумом, кое-где подклеенным строительным скотчем. Слева от входной двери находился санузел, объединенный с ванной комнатой. Еще левее ― небольшая кухонька со старой плитой и газовой колонкой с двумя рычагами, торчащими в разные стороны. Подобная планировка была достаточно неудобной, ибо все ароматы, наполняющие туалет, тотчас же переносились на кухню, отравляя аппетит принимающим пищу.
Пройдя по узкому темному коридору, ведущему из прихожей в зал, гости оказывались в настоящем ковровом царстве. Шедевры текстильной промышленности 80-х красовались повсюду: на полу и на стенах. Складывалось ощущение, что если бы существовала возможность повесить ковер на потолок, то хозяева квартиры обязательно бы ею воспользовались. Но главным предметом гордости Соколовых была румынская стенка, до отказа набитая хрусталем. Посередине соотечественницы Дракулы, произведенной неутомимыми руками братьев по соцлагерю, стоял кубический телевизор, неоднократно ремонтированный. Пульт от него был давно утерян, включался аппарат путем нажатия на круглую кнопку, расположенную под экраном. Казалось, совершишь сие несложное движение ― и в телевизоре появится Борис Николаевич со своим монументальным: «Понимаешь!».
