Матвей придвинулся к смрадным останкам, и Симаков едва смог подавить рвотные порывы. Мальчик пухлой ручонкой вдруг выдрал из грудной клетки ребро, подполз к яме и сел, свесив ножки с ее края. Пацан засунул в рот ребро и принялся поедать с жутким хрустом, словно леденец. Директор лесхоза чертыхнулся и отпрыгнул — очевидно, у мальчишки совсем поехала крыша от пережитого. Он обернулся на Сергея:
— Давай вытаскивай его, меня он…
И осекся — на него смотрело дуло двустволки.
— Ты чего? — с ужасом произнес он.
— Вот какого черта, ты, Симаков, натыкал везде камер, а? Если б ты не сунулся, все нормально бы было.
Директор лесхоза с ужасом смотрел на сошедшего с ума Сергея, и вдруг его полоснула догадка:
— Это что, ты умыкнул мальчишку и держал его где-то? Своего сына? А этот труп кто? Другой несчастный ребенок? Что ты с ним сделал?
Сергей хмыкнул и снова почесал щеку под бородой, не спуская с мушки Симакова.
— Чешется, сука.
Будто услышав его слова, мальчик обеими руками тоже почесал свои жуткие раны на щеках.
— Как у вас все заживает долго, — странным тоном произнес Сергей. — А чешется еще дольше.
— У кого — у вас? — помертвевшим голосом произнес Симаков.
— У людей. Если бы ты не влез со своей сраной камерой, он поболтался бы по лесу, пока раны заживут, доел бы «братца»… И вышел бы в село. И Варька была бы счастлива. И подмены бы не заметила.
— «Братца»?!
— Какой ты тупой, Симаков. Сергей был умнее тебя. Намного. Когда я доел его останки, знаешь, мир как вспыхнул. Новые чувства, эмоции… яркое все такое. Ваш мир намного ярче. Но надо время свыкнуться… Я долго привыкал — эта волна внутри, любовь к жене и ребенку, очень сильная. Захлестывает. С детьми сложнее конечно, ума у них мало еще, все на инстинктах, на чувствах. Им еще сложнее. Поэтому Мотька уже месяц в лесу. Но он найдется.
— Что ты несешь? — Симаков сделал шаг назад от Сергея, но тот повел двустволкой и показал на яму.
— Иди туда.
— Куда?
— К яме.
— Серега, очнись. Отпусти меня, тебя все равно признают невменяемым, даже если ты и убил кого-то… — директор лесхоза кивнул на человеческие останки.
Сергей вдруг опустил двустволку, широко открыл рот и выдал невероятный свист на ультразвуке, от которого у Симакова немедленно заложило уши. Внутри ямы что-то закопошилось, упали комья земли внутрь. Матвей улыбнулся в земляной провал и издал такой же свист. Из ямы показались тонкие серые пальцы без ногтей, с утолщенными суставами. Всего на жуткой ладони было четыре пальца. Симаков почувствовал, как ужас вспух и взорвался паникой в его голове, и, забыв про Сергея с ружьем, бросился прочь. Он несся сквозь лес, не обращая внимания на попадавших в глаза и нос мошек, на хлещущую по рукам жгучую крапиву, он стремился только убраться подальше от этого свиста и этих тварей, и даже вероятный выстрел в спину его уже не пугал. Симаков выбежал на небольшую полянку, заросшую дикой ромашкой, снял с лица паутину и хотел было снова углубиться в лес, когда увидел еще одну яму с гладкими, словно утрамбованными стенками. И еще одну. И еще. В земляных провалах кто-то задвигался, засвистел, и Симаков услышал сзади шуршание травы. Он обернулся, увидел Матвея. Тот утер с лица багровую сукровицу и вдруг сказал:
— Не бойся. У тебя кожи много, не сильно разорвут.
Кто-то шел к нему со стороны ям, легко ступая, но Симаков не обернулся — он не хотел их видеть. Не хотел.
Настя закрыла тетрадь и поморщилась:
— Гадкий рассказ, фу!
— Ничего не гадкий! Про лес и деревню — самое классное!
Настя сунула тетрадку в коробку и задумчиво произнесла:
— Интересно, кто такая была эта Прасковья Ильинична, почему дядю на ней так зациклило? Пуговица еще какая-то…
— Ведьма, сто процентов! — уверенно сказал я.
Послышались тяжелые шаги бабушки на чердачной лестнице:
— Опять эту чушь читаете! А ну, вниз быстро! Настасья, я тебя полотенцем выпорю, будешь забивать голову пацану!
Мы переглянулись с Настей, рассмеялись и отправились за бабушкой.
Погода в июле стояла отвратительная — зарядили дожди. Бабушка уехала на несколько дней в город, оставив меня на попечение сестры. Настя не слишком-то старалась выполнять свои обязанности, потому что незадолго до этого познакомилась на речке с парнем, приехавшим в студенческие каникулы к бабке с дедом на дачу, и пропадала с ним невесть где целыми днями. Я же изнывал от скуки, вечное сидение в телефоне смертельно надоело. Я пытался слушать бабушкино радио, покопался в дядиных книгах, но все они были по каким-то техническим специальностям. Ненадолго развлекся, разбирая старые фотографии и журналы, но и это мне быстро прискучило. Читать дядюшкин дневник без Насти я не хотел, но она, увлеченная новым знакомством, не так-то часто появлялась дома. Сестра наскоро сварила пшенную кашу, пожарила картошки, сказала, чтоб я все это съел, чмокнула меня в макушку, надела галоши и убежала к этому своему студенту. Если честно, я довольно сильно на нее обиделся и решил продолжить чтение жутких рассказов без нее.