В кадре мелькнули пыточные инструменты, какие-то щипцы, ножи, скальпели и сверла, и этот момент Артем, поморщившись, промотал. Его жертвами стали, в числе прочих, две девушки-сестры, когда-то пережившие аварию. У одной был деформирован череп и невнятная речь, вторая ходила с протезом руки. Отец предложил безрукой сделку — он ее не тронет, если она будет выбирать для сестры пытку. Сверлить ногу или вырвать зуб? Ах, не хочешь выбирать? Тогда пытки достанутся тебе. Обе.
Ролик он тогда таки не досмотрел — живот скрутили спазмы, и он бросился к унитазу; мучительно выворачивало его с четверть часа.
Михаил Иваныч слушал, коротко кивал, глядя в пол. Когда Артем закончил, он долго молчал, сжимая рукоять своей палки.
— Ну вот что, малец… Вы за грехи отца своего отвечать не обязаны. А мертвякам врать, конечно, не надо было… Но мертвяки — умные, они внутрь глядят, а не снаружи. В рот кабаньей башки я положу медную пуговицу, это старое наше поверье, еще когда помершим от страшной смерти на похоронах у нас клали. Авось, все переможется.
Артем сходил со стариком к нему домой, и тот дал ему металлическую, отливающую оранжевым блеском пуговицу на ножке. С колотящимся сердцем, преодолевая отвращение, он бросил пуговицу в оскаленный кабаний рот и быстро взбежал по ступенькам крылечка.
Мать в этот день была суетлива, не могла усидеть на месте. Таскала воду, месила тесто на пироги, пропарила банки для закатки капусты. Маринка, сидящая с распухшими красными глазами над книжкой о Незнайке, смотрела нее с опаской. Артем, побродив по заброшенным подворьям, нашел большой кусок грязной парниковой пленки и накинул на тряпье с кабаньей головой — трогать и убирать куклу старик настрого запретил.
— Будешь таскать туда-сюда, хуже будет, — мрачно пояснил он. —
Вечером Анжелика, приготовляясь ко сну, включила небольшой пластиковый ночник в виде гриба, работавший от батареек — Маринка вдруг взбунтовалась против темноты и громко разревелась. Ивсе же она, как все дети, быстро уснула, а вскоре Артем услышал и глубокое дыхание и посапывание матери.
В городе он никогда не ощущал такой тотальной, кромешной тишины, когда слышишь только шум крови в ушах. Здесь, в Снегирях, его это по началу пугало, потом привык. Может быть летом село наполнится звуками леса, токованием и пением птиц, звоном сверчков, но сейчас, в стылом свинцовом октябре, оно молчало. Когда ранние сумерки накрывали Снегири, Артем часто смотрел в окно, на темную громаду леса вдали, и думал, что она стала символом их настоящей жизни. Такой же беспросветной, чернойи безнадежной.
Глаза его начали слипаться, когда он услышал скрип древнего дивана. Артем осторожно повернул голову и дыхание его перехватило — Маринка судорожно драла себя за горло, взбивая ногами одеяло. Тут же проснулась Анжелика, отчаянно закричала. Артем вскочил, и вместе с матерью они начали рвать с горла Маринки туго затянутый шарф, тот самый, шерстяной в клеточку. Они никак не могли найти его концы, и Артем в отчаянии вцепился в колючее, туго натянутое полотно. Лицо сестренки приобрело багровый цвета, из глаз брызнули слезы, губы синели на глазах. Анжелика, вихрем метнувшаяся на кухню, принесла ножницы и попыталась взрезать шарф, но сколько она щелкала лезвиями, под слоем ткани обнаруживался еще один. Мать отбросила ножницы, издавшие грохот на деревянном полу, отчаянно закричала:
— Отпусти! Отпусти! Я скажу, скажу правду!
Артем изумленноуставился на мать, а она зарыдала и воскликнула:
— Я знала! Знала про гараж! Я не была уверена, что это он, но догадывалась, я догадывалась! И не пошла в полицию! Я боялась!
Тут же распались витки шарфа и Маринка, отчаянно кашляя, села на постели. Она вскрикнула, указывая на дверь пальцем, и только тут Артем увидел, что около проема сидит кукла, свесив на грудь свою мертвую кабанью голову.
— О господи..! — Анжелика вцепилась в ворот ночнушки.
В доме единогласно решили не оставаться, быстро оделись, мать взяла фонарик, и они двинулись к избе Михаила Иваныча. Старик, которого с трудом удалось разбудить ударами кулака в калитку, долго не мог понять, о чем ему толкует Анжелика. Ее перебивал Артем, громко плакала Маринка. В конце концов он махнул в сторону крыльца:
— Да проходите, бедовые… Утро вечера мудренее. Разберемся.
Михаил Иваныч хотел предложил им каждому свою кровать — у одинокого старика когда-то была большая семья — но они, не сговариваясь, сказали, что лягут только все вместе на большом диване. Артему в качестве одеяла достался толстый пыльный плед, от которого едва ощутимо пахло псиной, и он почти сразу уснул, обняв все еще всхлипывающую Маринку.
Утром, едва разлепив глаза, он увидел старика, который смотрел на них изумленно, комкая в руках свою вязаную шапочку. Артем приподнялся на локте — Маринка все еще спала золотым детским сном, щеки ее цвели очаровательным румянцем. А вот мать лежала, широко раскрыв незрячие глаза, и на шее ее был туго затянут ворсистый колючий шарф.