Подчас Лале рассказывал ужасные истории, которые мой разум отказывался воспринимать, и по моим щекам текли слезы. Слушая описания примеров страшной бесчеловечности и того, что испытал сидящий рядом со мной человек, как и многие другие, я ощущала в сердце почти физическую боль. По временам у меня перехватывало дыхание. А иногда мне казалось, что я теряю слух. Я смотрела на Лале, видела, как шевелятся его губы, но ничего не слышала. В своей книге «Тело помнит все» Бессел ван дер Колк, мировой авторитет по психологическим травмам, пишет, что реакция на потрясения бывает не только психологической, но и очевидно физиологической. Мою реакцию на услышанное мной тогда можно назвать «бей или беги», известную как компенсаторная травма. В том случае я диссоциировалась, чтобы оградить себя от услышанного. Чтобы справиться с физической реакцией, мозг отключался.
Помню, как я выдергивала себя из этого подсознательного транса, пытаясь сконцентрироваться. Я уже писала, что со временем научилась противостоять Лале, чтобы вернуться в «здесь и сейчас», например гладила собак. В подобные моменты я жалела, что у меня нет перед собой блокнота с ручкой, что я не могу отвлечься, записывая услышанные слова. Попробуйте, это работает: записывайте слова, которые вы слышите. Даже если вы успеваете записать каждое слово, эмоциональное воздействие при этом не столь велико, как при внимательном слушании. Ничего похожего. Записывая, вы слушаете, но на самом деле не слышите того, о чем вам говорят. Это мощный и полезный инструмент дистанцирования.
Однако я понимала, что должна активно слушать Лале и слышать то, что он говорит, — в этом заключалась моя привилегия и моя ответственность. С первой нашей встречи я намеренно не приносила с собой средства для записи. Никакой бумаги, ручки или магнитофона. Из опыта работы я знала, что люди говорят свободно, если уверены во внимании слушателя, особенно это касается пожилых людей. Часто, беседуя с пожилыми людьми, я замечала, с каким нетерпением они спешат рассказать о том, что их волнует. Они всегда болезненно реагируют, если их прерывают. Помню один случай, когда я прервала женщину, поскольку хотела уточнить что-то из ее рассказа. Она огрызнулась, велев мне заткнуться и слушать. Должно быть, ее удивили мои широко раскрытые глаза и немой вопрос: «Вы это серьезно?» В ответ она сказала: «Знаете, как трудно в моем возрасте найти того, кто выслушал бы? Никто не хочет слушать. Можно подумать, я невидимка! Прошу вас, выслушайте меня, я хочу, чтобы вы выслушали меня здесь и сейчас».
Этот короткий диалог подсказал мне, что нужно знать о том, как слушать пожилых. Слишком часто эти люди для нас невидимы, и даже если мы их видим и признаем, то не ожидаем услышать нечто важное для себя. Мы не слушаем, не спрашиваем.
Как же мы заблуждаемся!
В наши первые встречи я обнаружила, что Лале досадовал, когда я прерывала его рассказ вопросом. Паузы в потоке речи было достаточно, чтобы он отвлекся и с трудом возвратился к тому, о чем рассказывал. Не то чтобы он сердился на меня, но ему не нравилось, когда его прерывали, он путался в повествовании и вскоре умолкал. Мне часто казалось, что Лале заранее репетировал то, что собирается рассказать. Он знал, когда я приду: либо после работы, либо днем в воскресенье. Было очевидно, что он тратил время на обдумывание того, о чем будет говорить. Почти не беседуя на общие темы, он сразу приступал к своей истории. Это меня не смущало. Самая большая моя проблема, вызванная тем, что я решила ничего не записывать, состояла в том, что я пыталась запомнить имена и звания офицеров СС и заключенных, работавших в администрации. Была еще маленькая проблема, когда Лале иногда переходил на родной словацкий язык, или на немецкий, или на русский.
В процессе написания данной книги я перечитывала записи, которые торопливо набирала на компьютере каждый раз после возвращения от Лале домой, боясь позабыть. Меня позабавили мои первые попытки записать имена и звания, которые упоминал Лале. Я благодарна Интернету и книгам, экспертам, у которых консультировалась, за то, что помогли мне идентифицировать людей и места. У меня перед глазами вновь встают: безупречно опрятная гостиная Лале, портрет цыганки, песики Тутси и Бам-Бам, приветствующие меня при входе, гоняющиеся за теннисным мячом или свернувшиеся калачиком под столом, за которым мы часто сиживали. Я прихлебываю знаменитый скверный кофе Лале, наслаждаюсь вафлями, которыми он меня угощал. Я вижу пачку этих вафель, вижу надпись на иврите, которую не могла прочесть, слышу, как он подшучивает надо мной. Я просматриваю свои записи о его психическом состоянии и своем тоже, испытывая тревогу и ответственность, словно это было вчера. А потом я вспоминаю более поздние события, когда была в гостях в Израиле у девяностодвухлетней Ливии, угощавшей меня теми же самыми вафлями.
У них все такой же чудесный вкус.
