Был ещё один вид антиквариата, который имел грандиозный спрос. Это ювелирка. Но тут на страже стояли соколы из КГБ. Драгметаллы могли обеспечить проживание на зоне в течении большого числа лет. Это обстоятельство отбивало у меня любовь к изящным безделушкам напрочь. А вот дружок мой, Стасик, потянулся за блесной. И чуть не проглотил тройник. Стас купил кооператив на проспекте Гагарина и женился на дочери заместителя начальника КГБ — Милочке. С этого дня он обнаглел, перестал всего бояться и занялся антикварным подпольным бизнесом. Спрос обеспечивали иммигрировавшие евреи, а предложение — врождённая жажда наживы. Быстро он оставил любительство и снюхался с аферистами типа Миши Поташинского по кличке «Шнапс», Миши Белостоцкого, которого осудили за вывоз антиквариата за границу при иммиграции его в Израиль. Из Эрмитажа тырить товар помогал Стасу Леонид Ильич Тарасюк, хранитель эрмитажной коллекции оружия и всяких серебряных побрякушек, в числе коих оказался и серебряный кофейный сервиз Николая Второго, на котором Стас засыпался и бросился в бега. Я вывез на такси Стаса за город, до станции Мга, посадил на поезд и ждал его два года. Но к тому времени с Милочкой он решил развестись, доведя её до истерии своими выходками и спарился с Тамарой. Тамара его прикрывала два года, пока он бегал по стране и отсиживался в Поти, Сухуми, Тбилиси и Москве. Она же, Тамара, вышла на Милу и та подсказала ей выход на того следователя КГБ, который вёл дело Миши Белостоцкого. По этому-то делу краем и проходил Стас, который по показаниям Белостоцкого купил у него этот музейный сервиз. За небольшую мзду, в размере пол литра французского коньяка, Стаса от дела отмазали и он благополучно возвернулся в Ленинград. Но Витя Петрик и многие другие не смогли увернуться от чекистской петли.
На даче у соседа моего, дяди Лёши, домишко был скромный. Попросту сказать — времянка. Когда в 1944 прорвали блокаду и погнали немца к себе домой, Лёша, выйдя из госпиталя и комиссовавшись, остался жить на Невском пятачке в деревне Арбузово. Не мог он покинуть эти места. Да и красиво здесь было без немцев, умопомрачительно. С высокого берега Невы открывался сказочный вид на лесистый берег Невской дубровки и изгиб широкой полноводной реки. На Арбузовском берегу на много километров простирался густой лес. Грибов, ягод, дичи полно. А Лёшке только это и нужно было. С детства он был страстным рыбаком и охотником. В своей деревне на Псковщине, откуда он пошёл на войну, только охотой, да рыбалкой душу и отводил. Работа в колхозе была тяжёлая и изнурительная. То на тракторе, то на косилке, а то и с косой в руках. А вот на реке и в лесу Лёшка отдыхал.
Воевал Лёшка в разведке и от этого стал подозрительным патриотом. После войны подозрительность и патриотизм переродились в куркулизм и ревность. Пока Лёшка лежал в госпитале присмотрел себе жёнку. Из медсестёр. Жопастенькую и обходительную. Лёшкину семью на Псковщине фашисты сожгли вместе с родной деревней и возвращаться туда он не хотел. Руки и ноги у Лёшки остались целые и Лидка пошла за него не раздумывая. Где ещё такого красавца кривоногого отыщешь? Война-то мужиков в России сильно проредила. Да и по возрасту он ей подходил. В сельсовете молодым дали участок в Павлово, прямо на берегу речушки. Сказали временно, пока Арбузовские земли будут разминировать. Лёха сколотил времянку прямо на краю обрывистого берега Мги. Удочку можно было забрасывать прямо с крылечка. Но Лёшка удочкой рыбу не ловил. Не серьёзно это. Он, по советским понятиям, браконьерил. Ловил рыбу мерёжами. А когда его накрывали инспектора рыбоохраны, он им голосом радиодиктора Левитана, напоминал где он провёл военные годы. И те затихали. На охоту со своими гончими, а их у него по правилам была пара, Лёха ходил прямо в охотничий заказник. Подстрелит бобра, когда шапку сносит, освежует, высушит на распялке, выдубит и отдаст своей Лидке в работу. Потом в новой бобровой шапке, оттеняющей старую военную фуфайку цвета хаки, пару раз сходит в магазин, похиппует и успокоится до следующей оказии. Своей Лидке он справил воротник из рыжей лисицы и на фоне облезлых мутоновых слюнявчиков она смотрелась королевной.
Всю жизнь Лёшка строил дом. С умом строил, не торопясь. А жизнь жил и детей растил во времянке. Этот новенький дом, подведённый под крышу, я у Лёшки и купил, когда он, так его и не достроив, собрался умирать. Шёл ему восьмидесятый годок и переезжать из своего теремка в новые хоромы ни Лёшка, ни Лидка не торопились. Дочка их Любка, гордая и своенравная тётка, построила свою времянку на этом же участке и от родителей ничего брать не хотела. От кирпичного завода, где она трудилась со своим мужем, им дали новый участок и они тоже строили большой кирпичный дом. Оставлять своей жене дом Лёшка резону не видел и решил дом продать, чтобы наследство оставить деньгами.
