Когда мои профурсетки возвращались в субботу из бани, до захода солнца стонали от зависти на Лидкино тело, гладкую кожу и упругие ягодицы в её-то семьдесят лет. Прикладывали к своим рыхлым жопам примочки, которые Лидка им посоветовала посмеявшись, и делали по утрам упражнения, чтобы было чем соблазнять ухажёров. Мужья их интересовали мало, как вяленые караси. А Лидка им не переставала жаловаться на своего ревнивого, любвеобильного старика. Сначала гонит в магазин за чекушкой, а потом бьёт за измену, которую якобы совершила в кустах у магазина.
В горнице над зеркалом у Лёшки болтался на гвозде обрезок холста с голой тёткой. Судя по всему, художник изобразил танцующую Саломею с воздетой над головой саблей и обнаженным бюстом. Но холст был в таком ужасающем состоянии, что рассмотреть что-либо предметно возможным не представлялось. Лёшка рассказал мне, что картину эту у соседки вырезал ножом из рамы его знакомый водопроводчик, пока та искала трёху, чтобы с ним расплатиться. Приглянулись ему обнажённые женские груди. С дядей Лёшей он расплатился этой картиной за накопленный многолетний долг. Теперь ему тоже было чем позабавить себя после бани. Но вот жена дяди Лёши, перехватив жадный взгляд своего семидесятилетнего самца, взъелась не на шутку. Она выкидывала обрезок холста со своей соперницей, прятала его на чердаке, уносила в дом к дочери, но холст неизменно возвращался на своё место и дядя Лёша подолгу не сводил с него своих близоруких глаз. Когда схватка вымотала всех участников до изнеможения, холст был выставлен на торги. Покупателем был я, ближайший сосед, прослывший в деревне Павлово на Неве заядлым старьёвщиком. Я по случаю скупал у населения медные и серебряные самовары, мебель в стиле «ампир», старинные иконы и русский фарфор, реквизированный ими в 1917 у эксплуататоров и чудом переживший нашествие немецкой саранчи.
Ставки назначал хозяин. Сошлись на ста рублях. Совершив сделку, дядя Лёша вернулся домой и умер. Врачи поставили причину смерти — инсульт. Не успев закопать отца в могилу, ко мне прибежала его дочка Лида и потребовала вернуть холст. Я не возражал, но потребовал вернуть деньги. На отказ вернуть деньги, которых она не видела, я ответил отказом вернуть холст, понимая, что за двадцать шагов до дома пропить все сто рублей дядя Лёша не мог. Пол литра водки «Московская» ценилась в те времена в 2 рубля 87 копеек.
Присяжные заседатели из числа моих ближайших родственников единогласно признали меня виновным и проголосовали за возвращение холста и восстановление дружеских отношений с соседями. Но осознав, что сто рублей, отложенные женой на новое пальто, пропали в соседском мутном омуте, приговор был отменён. «Саломея», пройдя полный курс реставрации, с неустановленной родословной, поселилась на стене гостиной моей квартиры на проспекте Максима Горького. Теперь своих зорких вожделенных глаз с неё не сводил я. Ревностью по ту пору меня уже давно не мучили.
В начале девяностых ко мне в гости приехал друг Андрона Кончаловского, художник из Ла Скала Эцио Фриджерио. Прогуливаясь по Питеру, мы зашли в комиссионку на Садовой посмотреть на товар. Эцио, разглядывая акварели, подозвал меня и с потаённой улыбкой кивнул на витрину. Я остолбенел. В витрине красовался эскиз моей «Саломеи» с подписью и датой. От восторга и радости я не мог достать деньги из портмоне, сбивчиво объясняя продавцу, что беру эту вещь. Работа принадлежала немецкому художнику по фамилии Дигинер и датировалась 1935 годом. Теперь стену моей гостиной украшала пара танцовщиц, замахнувшись саблями, готовыми снести голову кому угодно. Подросшая семнадцатилетняя доченька в сговоре со своей матерью пустилась в ритуальные танцы на балах «малышевских» бандитов. Мои порицания и протесты вызывали у них только раздражение. А скоро от ментов я узнал, что выселен из своего дома своей дочерью и женой, а заодно и разлучён навеки с прекрасными, но одиозными танцовщицами на холсте и картоне по имени Саломея. Такая вот мистика.
Дом учёных
