Дети тихо плакали в своей комнате под комментарий бабушки о том, какой жестокий у них отец. Туристки, схватив дорожные сумки, хлопнули входной дверью, не попрощавшись ни со мной, ни с детьми. Сука перебегала из угла в угол, ища надёжного пристанища. Есть она не просила. Видимо, пропал аппетит. Хотя он пропал у неё давно. С тех пор, как Ларочка на прогулке отпустила её с поводка, и пока она жарко объясняла суть собачьего бизнеса новой знакомой, какой-то бродячий шелудивый кобель накрыл её, пребывающую «в охоте» Дези, на глазах у изумлённой собачьей публики. Видимо Дези осточертели избалованные, ухоженные сородичи по крови и она решила испытать счастье с лохматым беспризорником. Тогда целый месяц Ларочка в слезах причитала моей жене и тёще о внеплановой вязке, а те, утешая её, советовали сделать сучке аборт.
Я прислонился лбом к стеклу. От него в тело проникал леденящий холод, а за ним таяла в темноте ночи снежная мгла. По пустынному проспекту Максима Горького от Мюзик-Холла медленно катил белый Запорожец. Он замигал поворотником и подъехал к нашим туристкам, бешено махавшими ему руками. Из Запора вышли два мужика в кроликовых ушанках, положили сумки туристок в багажник, вежливо пропустили их на заднее сидение. Хлопнув дверью и взревев мотором, Запор покатил по заснеженному проспекту в сторону аэропорта, растворяясь в снежной пелене.
Через несколько часов я дозвонился до диспетчера, узнал что самолёт благополучно приземлился в Вильнюсе и уснул мёртвым сном. Мне снились бессвязные кошмары на тему туристических посиделок, орущая тёща с вздыбленными от возмущения бровями, плачущие детки, забившаяся под кресло мохнатая болонка Дези.
Сквозь тревожный утренний сон я слышал гомон собирающихся в школу детей, ровный, как метроном, голос уравновешенной тёщи, слабый, скулящий плач брошенной сучки и вой пурги за окном. Ангела не было видно.
В воскресение целый день я лежал в постели. Пурга не унималась. Теща забрала детей к себе, чтобы хоть на денёк избавить их от моего гнёта. Температура начала понемногу спадать. Но в вещем сне ничего хорошего увидеть не удавалось.
Вечером тёща привезла детей и, накормив их гречневой кашей, уложила спать. Потом долго вертела диском телефона и очень любезно беседовала с диспетчером. Громко и назидательно прокричав детям из коридора, что самолёт из Вильнюса благополучно приземлился и мама скоро приедет домой, она аккуратно закрыла за собой дверь.
Около полуночи незнакомый голос по телефону попросил Николай Николаевича и, узнав, что это я, сообщил мне об автомобильной аварии с белым Запорожцем на Дворцовой площади. Моя жена в состоянии средней тяжести доставлена в больницу имени Ленина на Большом проспекте Васильевского острова. Трое других пассажиров Запорожца, двое мужчин и одна женщина, находятся в морге этой же больницы. Просьбу помочь в их опознании я уже не расслышал. Я бежал по лестнице своего дома.
В палате было темно. Жена мирно спала с лёгким сотрясением мозга. Разглядев в полумраке палаты меня, она спросила о здоровье деток. Пожелав ей спокойной ночи, я открыл дверь палаты и осветил её лицо, в жёлтых пятнах йода, лучом яркого света. Оно было испещрено кровоточащими ранками от осколков стекла. Жмурясь на яркий луч света, она приоткрыла глаза и прошептала
— Прости меня, Коля. Бес попутал.
Прощения она попросила первый раз за шестнадцать лет совместной жизни. Я простил. Только потому, что очень любил своих детей, истинный смысл супружеского союза. И жил с ней ещё двенадцать лет, пока при схожих обстоятельствах, с позволения своей матери и бабушки, в такой же аварии на Дворцовой площади, 5 февраля 1994 года в снежную пургу чуть не погибла моя дочь.
Саломея
Этот библейский сюжет мне был хорошо известен и поражал своей вероломностью. Любовница царя Ирода, Иродиада, услышав порицание Иоанна Крестителя об их прелюбодейском соитии и узнав о наложенном им запрете на похотливые их встречи, добилась заточения его в темницу. Но этого ей показалось мало и она подговорила свою дочь Саломею соблазнить в танце на пиру царя Ирода и попросить у него в награду голову пророка Иоанна.
Тяга к антиквариату появилась у меня в детстве. Когда мы гуляли с бабушкой по линиям Васильевского острова, то первым магазином, куда я тащил её за руку, был магазин игрушек на Седьмой линии. Вторым по притягательности был кондитерский, где набитые с барской щедростью конфетами, стояли в витринах фарфоровые вазы. После этого хотелось домашнего тепла и уюта. А его можно было ощутить только в комиссионном магазине, где в вперемешку со столами, стульями и люстрами по стенам были развешаны картины. Сказывались, конечно, и культпоходы в Эрмитаж, где было полно картин с голыми женщинами, но и без них там было на что посмотреть.
