– Да там неподалеку городская свалка горит, завод тут ни при чем. А черные хлопья – всего лишь местная легенда. Черные хлопья, медный бригадир… Сами места располагают к сочинению страшных небылиц.
Хотелось верить. Казалось, что-то сковывает, усыпляет сознание, будто в мысли вливали некий анестетик. Елагин встряхнул головой, и тут увидел валяющийся возле железнодорожного полотна хороший новый ботинок. Рядом с ним – заношенный шлепанец. Чуть дальше – кед и белые проводки наушников.
– Мусор не убрали, – виновато пояснил директор, поймав его взгляд.
«Все-таки надо будет тут учинить более масштабную проверку, – думал Елагин, с трудом стряхивая сонное оцепенение. – Чтоб целая бригада наших ребят приехала и за каждый угол тут заглянула. Что-то тут не так».
Посмотреть бы, как тут ночью дела обстоят.
Эта мысль не отпускала Елагина весь вечер после поездки на завод. Надо было заполнять документы, а он сидел и обдумывал увиденное. Несоответствие производства объемам выпускаемой продукции. Малое количество рабочих. Брошенная обувь возле железнодорожных путей. Постоянное ощущение
Образовавшийся в итоге план был не просто авантюрным, а по-настоящему диким, но Елагин не мог себе позволить уехать отсюда ни с чем.
Ближе к ночи он сложил в рюкзак фотоаппарат, отцовский еще бинокль, который возил с собой во все командировки, фонарик, респиратор. Надел тренировочный костюм и сапоги. Темнело сейчас поздно, около двенадцати. Третья смена в это время уже приступает к работе.
– Уже обратно уезжаете? – спросила его дежурный администратор, открывая запертую на ночь дверь гостиницы. – Вы осторожнее, ночью у нас тут особенно сильные выбросы бывают.
– Я знаю, – ответил Елагин.
В машине он опустил штанины поверх голенищ и обмотал сверху скотчем.
Ночью дорога на завод простиралась будто посреди лунного пейзажа. Чистое небо и еще теплившуюся за горами вечернюю зарю загромождали дымы из всех заводских труб, подсвеченные снизу рыжими и белыми огнями фонарей. Отвалы ночью выглядели как конусы кромешной тьмы.
Возле первого отвала Елагин съехал на обочину, остановился. Дорога тут поворачивала, значит, с пропускного пункта огни автомобиля не были видны из-за этих куч. Дальше он пошел по обочине пешком, опасливо прислушиваясь, но посреди отравленной равнины было мертвенно тихо – так тихо, должно быть, на Луне.
Где-то слева, совсем недалеко, Елагин помнил, террикон упирается в заводское ограждение и частично подминает его под себя. Только там можно пробраться на предприятие.
Елагин включил фонарик: луч побежал по истрескавшейся земле и черным щебнистым склонам. То и дело он останавливался, прислушиваясь, против всех доводов разума боясь услышать характерный скрежет и уговаривая себя, что шлаку ведь не с чего скрежетать самому по себе. Иногда выключал свет, чтобы убедиться: он идет в сторону забора, серевшего впереди узкой лентой; она постепенно приближалась.
Найдя нужное место, Елагин несколько минут собирался с силами. Главное, чтобы, покуда он взбирается на гору шлака и переваливает через засыпанный забор, его не накрыл приступ. Он надел респиратор, чтобы не надышаться пыли. Огромная гора песка и щебня в темноте выглядела зловеще. О таинственном скрежете не думать уже никак не получалось. Вздохнув, Елагин наконец полез по осыпающейся круче. Масса шлака оседала, тянула вниз, ноги проваливались почти по колено. Главное – дышать спокойно, размеренно… просто дышать.
Картина, открывшаяся ему из-за забора, впечатляла. Днем территория комбината выглядела буднично, уныло и довольно безжизненно, сейчас же все сияло ярчайшими огнями фонарей, истошно-белыми и ядовито-рыжими; отовсюду, бурно клубясь, валил дым или пар, окна всех корпусов, в том числе якобы заброшенных, светились, по всем путям двигались вагонетки с рудой или со шлаком, и главное, людей на одном только заводском дворе было куда больше, чем днем Елагин увидел на всем заводе. Что-то грузили, разгружали, контролировали. Елагин достал бинокль. Лица у всех заводчан были темные.
Но куда больше, нежели лица рабочих, внимание Елагина привлекло то, что разворачивалось возле одного из «брошенных» цехов. Там тоже возвышалась гора шлака; рабочие раскапывали ее и доставали оттуда человеческие тела. Людей, очевидно мертвых, они небрежно грузили на маленькие вагонетки, которые постепенно уползали в озаренные светом недра цеха.
– Какого хрена?..
Бинокль скользил в руках, ладони покрылись противным потом. Подступал назойливый сухой кашель – предвестник очередного приступа удушья. Но Елагин не мог оторваться – смотрел и смотрел, загипнотизированный ужасом. Возле цеха возвышалась труба, из нее, густо-черный даже в свете фонарей, какими-то рваными клочьями вылетал странный дым, исчезая в ночном небе. Те самые черные хлопья. Они будто плыли сами по себе, словно даже шевелились, напоминая черных медуз.
