Несколько раз за ночь Елагин просыпался от приступов удушья, брал ингалятор, подходил к окну, ждал чего-нибудь необычного, но видел лишь яркие огни завода, которые вместе с дымами затмевали полнеба, причем дыма было явно куда больше, чем днем. Сон, поверхностный, выматывающий, был полон каких-то громких докладов об успехах на производстве и бравурных речей: «промышленность – сердце страны, металлургия – ее кровь» – кажется, звучало там среди прочего. «Чего разлегся, иди работай», – сказал ему затем кто-то на ухо, и он проснулся от очередного приступа.
Утром Елагин поехал на завод. От недосыпа слегка знобило. Последние заброшки из зоны химического отчуждения остались позади, теперь вдоль дороги тянулась настоящая пустыня, плоская, рыже-серая, гиблая, которую пересекала смертоносная рыже-лиловая река. Потом начались отвалы. Терриконы были столь огромны, что их сыпучие склоны стали покушаться на территорию самого завода, частично погребя под собой кирпичную ограду с колючей проволокой поверху. Елагин нарочно остановился возле отвалов, вышел из машины. Все же в зоне отчуждения ему определенно что-то примерещилось. Обычный шлам. С учетом того, что меди в руде один процент, шлама остаются тысячи тонн, и куда-то их надо девать. Отвалы, разумеется, безмолвствовали, лишь ветер гонял черную пыль.
Вот и ворота, шлагбаум со знаком «стоп». Вышедшему из будки охраннику Елагин показал удостоверение, чувствуя злой азарт.
Однако уже на въезде на территорию комбината его азарт потух, уступив место озадаченности, даже растерянности. Завод, такой инфернальный издали, при ближайшем рассмотрении оказался обычным провинциальным предприятием и вполне соответствовал своим ежегодным отчетам по выбросам, которые Елагин столь бескомпромиссно определил как фиктивные. Заброшенные цеха. Редкие рабочие. Трубы исправно исторгали дым, это да. Но, опять же, вблизи оказалось, что дымит едва половина.
Директор завода, впрочем, оказался улыбчивым оптимистом с прямоугольным рубленым лицом, идеально смотревшимся бы на старых советских плакатах с ударниками труда. Здесь же был начальник отдела по охране окружающей среды и еще кто-то из руководства.
– Выживаем, как можем, – говорил директор, сопровождая Елагина в здание офиса, такое же старое, неказистое и пустоватое, как все прочее вокруг. – Горожане уезжают, работать на производстве никто не хочет, всем подавай банки, айти и торговлю, да и привлечь нечем, честно сказать. Не богато, не престижно. А чтоб за идею работать – перевелись такие.
У директора был необычный низкодребезжащий голос, словно отдававшийся в железное ведро.
«Вот я тебя сейчас выведу на чистую воду, и как раз сделаю это „за идею“», – мрачно подумал Елагин, понемногу свыкаясь с мыслью, что сенсационных разоблачений, похоже, тут не будет, зря он перед своим начальством хорохорился.
Документация завода оказалась в целом в порядке. Разрешение на выбросы, плата за выбросы, источники загрязнения, все в рамках предельно допустимых нормативов… В наличии были все очистные сооружения и фильтры, стояли датчики загрязнения воздуха на трубах. Часть шлака продавалась для производства цемента. Планировалось расширение зоны отчуждения с отселением жителей в новые дома. Все вроде было на месте. И в то же время все было очень странно.
Неужели здесь производится столь впечатляющий объем продукции, что предприятие все последние годы остается одним из первых в своей сфере по области и даже по стране? В такое просто не верилось.
– А мы за идею работаем, – улыбнулся директор в ответ на вопрос. – На совесть.
Прошлись по территории. Елагину показали местную гордость – новую экологически чистую печь для выплавки меди, газы которой сразу поступали в сернокислотный цех.
– Тем не менее население жалуется, и неспроста, – заметил Елагин. – У меня есть данные по недавно взятым пробам воды, воздуха…
– А что вы хотите, – пожал плечами директор. – Эти места бесконтрольно загрязняли весь прошлый век. Так сразу все это никуда не денется, старые шлаковые отвалы еще долго будут отравлять реку, почва еще долго будет нашпигована химикатами. Но вы же понимаете, мы должны продолжать работу. В девяностые, пока завод не действовал, город едва не умер. Знали бы вы, каких трудов стоило возродить производство после развала! Предприятие – оно ведь как живое существо. Главное, чтобы все закрутилось, а дальше завод будет жить своей жизнью. Металлургия – кровь страны…
Елагин вздрогнул. Где-то это он уже слышал. Последние слова директора вывели его из какого-то вязкого оцепенения, что преследовало его с того момента, как он оказался за воротами комбината. Ни во что не хотелось толком вникать, со всем хотелось соглашаться: да, люди молодцы, подняли производство, несмотря ни на что… Может, дело было в жаре: солнце припекало, воздух был вязок и душен. А может… Елагина не оставляло ощущение, будто узкие окна заводских цехов на него смотрят – очень пристально, как-то… оценивающе.
– Люди говорят о каких-то черных хлопьях. А низко стелющийся ядовитый дым я и сам в зоне отчуждения видел.
