Поэтому своего рода событием стало в прошлом веке открытие сочинения монаха из монастыря св. Ремигия Рихера[651], озаглавленного «Historiarum libri IIII» и посвященного Герберту Орильякскому. Это сочинение охватывало и период 888-962 гг., уже освещенный в трудах Флодоарда, которыми воспользовался Рихер, и почти всю вторую половину Х в., особенно плохо отраженную в источниках. Автор его был, без сомнения, человеком хорошо образованным, жил в Реймсе, так что мог быть в курсе многих важных событий, был знаком с Гербертом и включил в свой труд краткую биографию последнего и рассказ о преподавательской деятельности Герберта в Реймсе — настоящий подарок для ученых.
Однако очень скоро исследователей начало смущать явное пренебрежение автора к хронологическому порядку, обилие в его сочинении явно придуманных им речей, сильное увлечение терминологией римского времени. Оказалось чрезвычайно сложно установить, о каких исторических лицах, городах и замках идет у него речь, хотя эта работа была проделана, и вполне успешно. Но возникли сомнения, следует ли относить сочинение Рихера к историческим, или же как источник оно почти безнадежно и его можно рассматривать только как литературное произведение. Уже один из ранних исследователей Рихера, Э.Райман, выражал сожаление по поводу того, что этот автор «пересек установленную природой грань между историком и поэтом»[652], О.Молинье считал, что сочинение Рихера может иметь какую-то ценность лишь постольку, поскольку это едва ли не единственный источник по второй половине Х в. и поскольку с ним можно сопоставить письма Герберта[653]. Д.Томпсон писал, что «Рихер в особенности изобилует свидетельствами, которые могут вызвать раздражение у историка, но представляют огромный интерес для изучающих средневековую литературу»[654]. Еще решительнее высказался по адресу Рихера Ф.Лот: «монах Рихер, очевидно, просто школяр, который фабрикует историческое сочинение, используя риторические приемы, усвоенные им на уроках в реймской школе. Он также и лжец, который бесстыдно утверждает, что его сведения об 11 тысячах павших со стороны Роберта и 7 тысячах 118 (sic) со стороны Карла основываются на словах Флодоарда, который не приводит никаких цифр ...»[655] Даже оценка чисто литературных способностей автора не всегда выглядит однозначной. Современная исследовательница Б.Смелли, причислившая Рихера вместе с Видукиндом Корвейским, Лиутпрандом Кремонским и Гротсвитой к «салонным историкам», для которых на первом месте стояла занимательность повествования[656], отметила, что «ему нет равных среди средневековых писателей, когда он описывает собственные приключения ...»[657]. Р.Латуш, исследователь и переводчик Рихера, на мнение которого мы не раз будем ссылаться, пишет, что «Рихер, подобно Саллюстию, восстанавливал психологию своих персонажей; он старался разобраться в их намерениях, их чувствах»[658]. Но Ф.Лот полагал, что «персонажи, о которых он говорит, даже находящиеся на первом плане, как Лотарь и Гуго Капет, — только бледные тени с неясными очертаниями»[659]. Однако не только стремление автора к занимательности даже в ущерб истине и его чрезмерное увлечение античными авторами[660] были причиной настороженного отношения исследователей к Рихеру. Ему не доверяли также потому, что видели в его сочинении проявления пристрастности автора. В первую очередь пристрастности по отношению к роли собственной страны, собственного народа по сравнению с прочими. Первый исследователь Рихера, Г.Пертц, полагал, что презрение, с которым Рихер пишет о других народах, заставляет вспомнить «bulletins» времен Наполеона I[661]; Э.Райман высказывался более сдержанно: в угоду своему патриотизму Рихер рассказывал одеяниях германских королей «поп sine ira et studio»[662], «французский национализм» усмотрел у Рихера и А.Эберт[663]. Причиной подобного отношения к Рихеру стал тот факт, что он (может быть, случайно) представил Генриха Саксонского вассалом франкского короля.
