— Надо в больницу, — сказала женщина-врач. — Там ванну сделают…
Нет! — чуть не крикнул Володя, нет, мама, я буду ухаживать за тобой, я приведу врача! Но крик замер в его глотке. Почему? Он никогда после не мог ни понять этого, ни простить себе.
И мать увезли. В ту же больницу. И положили в палату, соседнюю с Алешкиной.
Володя остался один. Спустились сумерки. Он сел за рояль, тронул клавиши. Нет, не смог.
Еще недавно он боялся темноты, а ныне — нисколько. Он и огня более не зажигал. Улегся на веранде, у окна. За окном была густая ночь — без конца, без края, без времени. Целый мир расстилался, дышал за окном, и он был с ним один на один. Он свернулся комочком и слушал, слушал… Никто снизу не поднялся к нему. Но об этом он не думал. Здесь — холера.
Звезды Вселенной глядели на него с высоты, и он верил в ее разум. Он вглядывался в светила, стараясь вникнуть в неясный смысл этого мерцания их. И утомился, ткнулся лицом в подушку, раскинув руки, заснул.
Утром, голодный, побежал в больницу. Его не пустили в палату. Сказали: и мать и брат живы, у матери без изменений, а брат хоть слаб, но поднялся и ухаживает за матерью.
Со двора, по голой стене — если не считать незаметного выступа — ловко вскарабкался, уцепился за подоконник, повис на руках. Глазами нашел мать. Та повернула голову, подняла исхудавшую руку. Вроде взмаха, привета.
И спрыгнул вниз.
Он получил по карточкам растительное масло, селедку, хлеб. К матери не пускали. Судороги у нее прекратились, а улучшения нет. Возможно, осложнение. Но у ее постели он, привычно поднявшись по стене, однажды увидел тетю Марусю. Ее пускали, а его нет. Больничный сторож даже от окна гнал, грозился палкой.
Алексея выписали из больницы, и он пришел домой. Мать велела ему дать телеграмму Илье. Братьям не верилось, что на почте принимают частные телеграммы, но оказалось, принимают.
Алексей говорил:
— Если мама не умерла ни в первые, ни во вторые сутки, то пройдет и осложнение. Выздоровеет.
Но почему же так скучно, ничто не веселит? Почему и Алешка скучный, ни разу ни над чем не подшутит?
Мать не выздоровела. Она умерла на шестые сутки. Тихо, смиренно отдав душу жестокой и бессмысленной Бесконечности.
Братья и час и другой сидели друг перед другом. Без слов.
Пришел Сергей Иваныч.
— Значит, одни остались, — сказал он. И перекосился весь, затряс головой: — Нет семьи. А была…
Где наш дом? Где наши беседы за вечерним чаем?
За гробом матери шли братья да Сергей Иваныч, да тетя Маруся с Николашей. Ни надгробных речей, ни отдаленной хотя бы музыки или одного отрывочного звука трубы. Лишь неслышимая и печальная музыка сфер. Да недетская тоска, что скорбью надрывает сердце.
Телеграмма Алексея плыла к Илье по воздушному океану трое суток. Она пришла к нему в тот момент, когда он готовился к демобилизации. Верочка уже успела снять с себя военную форму и, как говорится, сидела на чемоданах, поджидая мужа.
— Все равно ты будешь тащиться до Астрахани дней пятнадцать, — сказал начсанслужбы. — И обратно столько же. Тебя не будет, и начинай все сначала. И оттянут демобилизацию еще на полгода. Подожди недельку и поедешь вольным казаком.
Илья внял совету, и за полторы недели все документы были оформлены. Но поезд… словно он не по рельсам шел, а его волочили по песку. И эти бесконечные стоянки по суткам, по двое…
На одной из станций в вагон бодро взобрался военный с легким чемоданчиком в руке и тотчас уселся рядом с Ильей.
— Не узнаете? — сказал он. Это был Паничев. Он был явно навеселе, в глазах прыгали веселые, бойкие огоньки. — Не желаете ли? — И протянул Илье пачку папирос «Ира».
Они закурили. В вагоне было душно. Верочка пересела в конец вагона, поближе к двери.
— Значит, вы по чистой? — говорил Паничев. — Намерены продолжать образование? Похвально. Практика у вас была богатейшая. Хоть прямо в профессора производи. А я в Москву. Буду работать в штабе. Здесь, знаете ли, неспокойно. — Он придвинулся, его губы едва не касались уха Ильи. — Бывших казачьих офицеров, несмотря на последующую службу в Конармии, того… в расход. Я не казачий, я бывший царский, но от греха подальше. В Москве, в штабе спокойней как-то. И перспектива… Да, знаете ли, победили. А чем? Как вы думаете?
— Душно, — сказал Илья. — Пойду в тамбур.
— О, с большим удовольствием, — подхватил Паничев. Щеки его пылали, как раскаленная топка. — Большевики сумели понять то, чего не поняли ни Николай Второй, ни болтуны эсеры, — продолжал он, стоя в тамбуре и размахивая дымящейся папиросой. — России нужна сильная власть. Митингование продолжалось менее года. Думаете, нэп надолго? Нет, это лишь способ несколько расслабить перенапряженный организм. Да-с, сударь, ненадолго. Сумели выкачать либерализм, как насосом, многому научились, и это хорошо. Не нужен нам либерализм, нам нужен железный кулак! Диктатура!
