Рука Константина Петровича остановилась у виска, белые пальцы дрогнули. Он вновь погладил свои волосы, но как-то медленно, неуверенно. Вздохнул. Поднялся и пошел на свою половину.
— Горку встретил! — продолжал Володя.
Мать с Алешкой в один голос:
— Горку?!
— Поклон передал. Мы, говорит, люди свои. Работает.
— Кем?
— А как по-вашему?
— Агентом по снабжению, — сказал Алешка.
— Угадал! — удивился Вова.
— Горка в воде не тонет, в огне не горит, — сказала мать.
С весной веранда ожила. Здесь пили чай, коротали вечера. В конце веранды, за перильцами собирались дети. Часто приходил, деловым шагом, точно на службу, Аркашка.
С переездом на новую квартиру и появлением Аркашки с Левкой возобновились воинственные игры.
Алексей заперся в комнатке, что выходила дверью в коридорчик между двумя половинами квартиры, а Вова с Аркашкой и Левкой барабанили в дверь. Вдруг Алексей вылетел, как барс, схватил Левку и утащил. Спустя несколько минут, к Вовиному недоумению, Алексей распахнул дверь, вышел вместе с Левкой, и они утащили Аркадия. Володя остался один. Он не понимал, что произошло. Но вот те выскочили втроем и пытались его заарканить. Он едва вырвался, убежал на кухню. И оттуда прокричал, что больше не играет, хватит!
Он долго не мог дознаться, чем повернул Алексей на свою сторону Левку с Аркадием. Неужто конфетами, которые накануне Константин Петрович вежливо поднес, а Алешка небрежно, с гримасой сунул в ящик стола? От Константина Петровича побрезговал, а ребятишек совращать можно? Некрасиво! Или он считает: дозволенное военное коварство? А эти-то — предатели! Пропало у него уважение и даже тень симпатии к своим двоюродным братьям. Николаша никогда бы этого не сделал! А Алешка хорош! Не признается. Значит, стыдно?! Конфеточки-то — где они?
Он выжидал момента и наконец улучил:
— Конфетами ребят подкупил! У нас на Артиллерийской этого никто не делал!
— Попробовали бы меня подкупить! — ответил Алексей.
— С твоей стороны тоже погано! Ты ведь не Сулла?
— А может быть, и Сулла, — дразня, сказал Алексей. И, посерьезнев: — Они сами набросились. Вообще-то… не надо было мне… Ну, наплевать. Больше не буду. Не говори матери с Колюшкой.
Тем же вечером Володя услышал топот шагов на парадной лестнице. Электричество ныне горело в домах по всему кварталу. Он повернул выключатель, вышел на веранду. Столкнулся с тремя красноармейцами — в руках винтовки с примкнутыми штыками.
— Рында-Тимофеев здесь живет? — спросил старший с командирскими знаками различия в петлицах.
— Его дома нет, — сказал Володя.
— Ничего. Мы подождем. — И они прошли в залу.
На улице мрак. Володя вышел на веранду. Вышел и Алексей. Мать осталась в зале, с командой.
— Алешка! Что это значит?
— Не знаю. Верно, нашкодил.
— Не может быть. По-моему, он неплохой человек.
В сумеречном свете веранды Вова подметил на лице брата гримасу недоверия. Алексей помолчал. Пожал плечами, повернулся и ушел в комнату. В залу.
Володя остался. Нет, думал он, не мог Константин Петрович ничего такого…
Легкий стук. Володя против воли подался вперед, сказал:
— За вами пришли…
Рында-Тимофеев осторожно поднялся по лестнице, заглянул в окно залы и так же осторожно спустился вниз, к входной двери.
Старший команды не таился. Да, пришли арестовать. За растрату. Если город сидит без топлива, а этот спустил спекулянтам целую баржу дров…
Бывший князь явился спустя часа два. Он был бледен, но наружно спокоен. И его увели.
— Бегал друзей предупредить, — догадался Алеша.
…Мать, не спрашивая детей, носила в тюрьму передачи. Рында-Тимофеев попросил чистые простыни, и она принесла ему.
Зала опустела, и Володя вечерами разучивал этюды. Старая Ведьма однажды похвалила его. А день спустя прогнала: плохо подготовился, и с немытыми руками явился, чернозем под ногтями, ногти-то надо чистить. И не отращивать. «Ты не Пушкин! Ему можно было, а тебе нельзя».
Рында-Тимофеев недолго ждал суда и приговора. Суд был закрытый. Матери все же разрешили свидание. В тюрьме. Она вернулась, сказала:
— К расстрелу, — и заплакала.
Вот так все обернулось. Еще за день до суда Константин Петрович держался. А тут, выйдя к матери в комнату свиданий, положил ей руки на плечи, стекла пенсне затуманились, губы дрогнули… и залился беспомощными слезами, словно ребенок. И плечи сотрясаются. Ведь он тоже молодой еще, не старик!
Дети молчали.
— Когда я был маленьким, — сказал Володя, — у нас в классе один мальчик говорил: есть такая большая
Алексей посмотрел на него:
— Это он про Библию говорил.
— Нет. Библия — это давно.
— Слишком много надо записывать. Одному не успеть.
— Кто-нибудь да записывает.
— Может, помилуют, — сказала мать. — Прошение подаст. К Сергею Иванычу побегу, не подскажет ли.
Судьба Рынды-Тимофеева была скрыта за горами, за дорогами, в серых и зеленых папках малых и больших канцелярий.
…И помиловали. Дали пятнадцать лет лагерей.
