Толстой всю жизнь был в поисках. Он весь — противоречие, весь — борьба. Тем и интересен. Но в этом и сложность воссоздания его образа. Конечно, и в противоречиях Толстого было свое единство, цельность могучей, львиной натуры, глубокого ума, творческого гения. Это-то я и старался в меру своих сил показать в романе.
Страстный ригоризм и аскетизм — и увлечение «приманками жизни», порождавшееся огромной жаждой жизни, как и многое другое, были одним из важных противоречий жизни и творчества Льва Николаевича, противоречий, без которых невозможно понять формирование его личности, понять его рассказы «Записки маркера», «Святочная ночь», многие страницы «Войны и мира», «Анны Карениной», «Воскресения»… Нравственные искания, неутомимая работа по самоусовершенствованию отнюдь не кончились в кавказский период, они продолжались в течение всей жизни Толстого. Но уже в ранний период Толстой сознательно, упорно, не жалея сил,
Мне хотелось нарисовать образ
По ходу повествования мне иной раз приходилось касаться тех эпизодов и лиц, о которых Толстой написал в рассказе «Набег», в повести «Казаки». Это необходимо было для сохранения целостности сюжетной канвы и изображения реальных условий жизни Толстого. При этом я, разумеется, избегал каких бы то ни было заимствований из текста Толстого и, где считал нужным, ссылался непосредственно на этот текст.
Вечером в начале июня 1851 года в одном из домов казачьей станицы Старогладковской Кизлярского округа стоял перед горящей свечой молодой человек с усиками, с глубоко посаженными серыми глазами и несколько озадаченно спрашивал себя: «Как я попал сюда? Зачем?..» Этот молодой человек был Лев Толстой. Ему шел двадцать третий год. Он был младшим из четырех братьев. Дмитрий был на год старше, Сергей — на два, Николай — на пять. Единственная их сестра Марья была моложе всех, она родилась в 1830 году. На Терек после путешествия по России, по Волге, Лев прибыл с самым старшим, Николаем Николаевичем, или Николенькой, подпоручиком-артиллеристом. В Старогладковской располагалась Николенькина батарейная 4-я батарея 20-й артиллерийской бригады.
Зачем? Ответ не шел на ум, подавленный неизвестностью, одиночеством. Чужой край, пока еще чужие люди. Вот уже и день прошел, и другой, и третий, и все без событий. Оттого и грусть, неопределенная, — она преследовала его долгими вечерами. Он допытывался причин ее и думал о том, что на Кавказе можно ожидать только смерти. И вдруг поймал себя на мысли о том, как он будет вскоре красоваться на коне, в черкеске, и волочиться за касатками — казачками.
Подобные странные противоречия он наблюдал в себе и раньше. О них ему хотелось сказать и в начатом романе «Четыре эпохи развития». Начатом недавно. Для чего? Чтобы объяснить ту пору жизни, когда беспричинная радость и веселость сменяется первыми серьезными размышлениями, а затем и глубокими всеобъемлющими вопросами о человеке, о бытии.
Он начал размышлять еще в годы отрочества. А после — Казань, университет… Духовная атмосфера вокруг была насыщена философскими спорами. Увлечение Гегелем — не исключая и тех, кто его не понимал… Как, впрочем, отчасти и Сен-Симоном и Фурье. В те казанские годы Лев много читал: Лермонтова — стихи и поэмы, Пушкина, Гёте, Гегеля, Белинского, Монтескье… И особенно Руссо. Он прочитал все двадцать томов Руссо и носил на груди медальон с его изображением. Читал запоем, и потом многое пришлось перечитывать заново.
В эти первые по приезде дни Лев не нашел на Кавказе того, что ожидал: исполинского, поражающего… По дороге из Кизляра, в ясное утро, на одном из поворотов ему удалось увидеть вершины Казбека и Эльбруса. Это было вроде минутного видения. Но оно запомнилось, запечатлелось. А здесь — равнина, лес, Терек. На севере — Ногайская, или Моздокская, степь, пески.
…Зашел Николенька, брат, и они отправились к его начальнику, командиру батареи Никите Петровичу Алексееву. Это была офицерская традиция — обедать со своим командиром. Подполковник Алексеев был добродушный блондин невысокого роста, с бакенбардами и без одного уха, которое некогда ему откусила лошадь.
