Николенька прожил в городе немногим более недели и отбыл к своей батарее. А Лев… Он уже на следующий день по приезде ринулся на Головинскую улицу, в штаб Кавказского корпуса, полный уверенности, что все устроится за несколько дней.
Штаб Отдельного Кавказского корпуса находился в самом начале Головинской улицы. Это четырехэтажное массивное, тяжеловесное здание из серого камня с двумя огромными воротами справа и слева от центра, с галереями на втором и третьем этажах, с массивными высокими колоннами в стиле ампир между третьим и четвертым этажами, казалось, построено на века.
Лев Николаевич, беря по две ступеньки каменной лестницы, мчался по переходам и этажам. Тут была иерархия: начальники отделений и Главного журнала, офицеры, состоящие при начальниках, адъютанты и старшие адъютанты, дежурные штаб-офицеры отделений и корпуса, аудиторы… И если при каком-нибудь начальнике состоял офицер Костырко, то это был не просто Костырко, а Костырко 2-й, а если Иванов, то непременно Иванов 3-й или 4-й… Генералы, полковники, подполковники, штабс-капитаны, поручики…
Наконец Льву Николаевичу указали приемную начальника артиллерии корпуса генерала Бриммера.
Генерал-майор Эдуард Владимирович Бриммер, пожилой неторопливый немец, старый служака, бывший выпускник 1-го Кадетского корпуса, не чванный, скорее приветливый, на несколько секунд остановил взгляд на молодом человеке, по-домашнему сидя в кресле, выслушал и сказал:
— Без указа о вашей отставке от службы в Тульском губернском правлении я ничего сделать не могу. Это не в моих силах.
И на этом прием был окончен. Кроме указа об отставке нужны были еще другие бумаги: например, что он граф. Его не возмутила эта формальность, хотя в нем текла кровь не только графов Толстых, но и князей Волконских, Горчаковых, Трубецких и он приходился четвероюродным племянником Пушкину.
Подымаясь вверх по проспекту и пройдя шагов двести, Лев Николаевич остановился против дворца наместника. Двухэтажное здание песчаного цвета. Прекрасный подъезд, овальные входы. Колонны, галереи. Большой вестибюль, выложенный мрамором. Во втором этаже ниши, полуколонны и пилястры, большие венецианские окна. Обойдя дворец, можно было увидеть жилые помещения и, по-видимому, помещения для прислуги, сад, к которому вела лестница с правой стороны здания. В саду росли сосны, акации.
Если здание штаба корпуса в известной мере олицетворяло тяжеловесную мощь империи, то дворец Воронцова — ее внешний лоск и блеск. Но для двадцатитрехлетнего Толстого в обоих зданиях было нечто подавляющее. Он мысленно представил себе путь бумаг: из Тулы в Петербург, из Петербурга в Тифлис… И зашагал к дому на окраине города, в немецкую слободу.
Но он плохо расчислил. Он недооценивал петербургские канцелярии. Шла неделя за неделей, а несчастные бумаги так и не рождались на свет. Где-то в громоздком механизме, куда более громоздком и запутанном, нежели переходы в здании штаба Отдельного корпуса, их затерло.
В штаб он зачастил. Он шел сюда, как на службу. Он вел упорную осаду.
У входа в здание — внезапная встреча с грузинским-князем Багратионом-Мухранским, знакомцем по Петербургу, куда Лев уехал из Москвы в начале 1849 года так же неожиданно, как он уехал на Кавказ: узнал, что отправляются в столицу его приятели Озеров и Ферзен, сел с ними в дилижанс и поехал, чтобы начать новую жизнь, как начинал не раз до этого и после этого.
Он обрадовался встрече. У него еще не было ни одного знакомого в Тифлисе, а князь Георгий Константинович был человек образованный и умный, к тому же местный — служил в чине коллежского советника в Управлении Кавказского учебного округа и знал здешние порядки. В Петербурге Багратион, получивший юридическое образование, был чиновником в правительствующем Сенате, а здесь в Тифлисе состоял в совете при наместнике Воронцове. Воронцов в инструкции к своему заместителю сам рекомендовал Багратиона в совет, написав, что его «отличные качества делают для этого совершенно способным». И внешность у Георгия Константиновича была приятная: высокий лоб с падающей на него прядью, делавшей его несколько похожим на Бонапарта, тонкие и прямые, как стрелы, концы русых усов, мягкий и вдумчивый взгляд светло-коричневых глаз…
Ну что ж, друг, помоги в моих хлопотах! Помочь Багратион не мог. Только сопутствовать. Барятинский, боевой генерал, начальник фланга, находившийся в это время в Тифлисе, — и тот не мог! А ведь сам уговаривал поступить на военную службу!
— Все сведения, которые мне удастся получить, я буду вам сообщать, — сказал Багратион.
Они пошли по улицам, Багратион объяснял: этот дом принадлежит тому-то, другой тому-то. Дома на Эриванской площади, на Головинской улице и некоторых ближайших к ней напоминали Петербург. И в других местах города встречались хорошие здания. Конечно, Кура — не Нева. Зато невдали — горы.
