Восток. Разноплеменный. Грузинский говор и русский, армянский, персидский, тюркский… А вот не толпа ли цыган прошла — пахнуло весельем, которое кажется далеким, от другой планеты, а было совсем недавно! Унылое завывание сазандара, певца, под грохот бубна и звуки чонгури или нытье зурны… К восточной музыке не сразу привыкаешь, а потом от нее сладко щемит… Живой, веселый, ночью таинственный город — Лев сполна ощутил прелесть осенней южной ночи, запах желтой опадающей листвы, сверкание звезд в угольно-черном небе, шорохи в темных углах, любовный шепот…
Цивилизованный город. Толстой отправился в караван-сарай — в драматический театр. Здесь ставили пьесы на грузинском, армянском и русском языке. Он смотрел «Разбойников» Шиллера — на русском. Речи подчас напыщенные, но характеры набросаны широко и смело. И игра актеров отнюдь не провинциальная. Впрочем, в провинцию наезжали великие артисты, и Тифлис — почти копия Петербурга. Он шел домой растроганный, всматривался в новые здания: Тифлис строился, рос.
Толстой подсчитал ресурсы и купил недорогой билет в итальянскую оперу, которая только-только начала здесь свое существование. Он слушал музыку Россини и улыбался. В антракте глазел на первые ряды и ложи, на дорогие костюмы, бархат, шелка, драгоценности, украшавшие шею и грудь женщин, на русских и грузин, штатских и военных в обтягивающих мундирах, глазел — бедный одинокий странник, забредший в дивную чужую страну. Только музыка предназначена равно всем.
У выхода его кто-то взял за локоть. Оглянулся: Илья Толстой! Как тот углядел его в толпе? Илья Толстой приехал на один день. Он затащил его к себе, в прекрасно обставленную квартиру, и целый вечер рассказывал о себе, о Барятинском. Дела Барятинского были неопределенны. То ли ему придется возвращаться на должность командира гренадерской бригады, то ли — если не вернется генерал Козловский — по-настоящему стать командиром 20-й дивизии и командующим левым флангом. Кстати, в Грозной, перед выездом сюда, Барятинский остался без денег.
— Барятинский… без денег?! — изумился Лев Николаевич. — Впрочем, обеды, пиры…
— Вот именно-с. Ограбили почту, которая везла ему не более не менее как тридцать тысяч, — сказал дядюшка.
— Недурная сумма. Кто же посмел? Горцы? — спросил Лев Николаевич.
Илья Толстой усмехнулся:
— Казак Алпатов из Моздокского полка. Это опытный разбойник. Он бежал в горы еще одиннадцать лет назад. Собрал удалую шайку. Иной раз гарцует по тракту, надев на себя офицерский мундир. И не только вдоль Терека, но и в Астраханской губернии. Отчаянная башка!
— Однако это надо исхитриться… Гм. У самого «исполняющего обязанности…».
— Он и исхитрился. Александр Иваныч ждал денег от своей сестры графини Орловой-Давыдовой. В ожидании откладывал отъезд в Тифлис. Деньги везли из Саратовской губернии через Астрахань и Кизляр. Да и не одному Барятинскому. Всего сорок пять тысяч. Вот тут-то, за Кизляром, Алпатов со своими молодцами и напал на почту, захватил сорок пять тысяч. А Барятинскому переправил через лазутчика письмо графини, писанное по-французски и извещавшее о посылке этою же почтой тридцати тысяч.
— Я думаю, Барятинский получил большое удовольствие от чтения письма, — сказал Лев Николаевич.
— Письмо ему доставили в час ночи. Конечно, удовольствие было невелико. Представь, он быстро успокоился. «Спасибо, говорит, что этот мерзавец Алпатов хотя бы письмо переправил. Теперь я знаю, что ждать больше нечего и надо ехать…» Наутро взял у казначея левого фланга тысячи две или три и уехал сюда, в Тифлис. Как видишь, и у князя Александра Иваныча есть свои затруднения. Ты навещай его. Я советую.
— Да, конечно. Полагаю, я ему просто необходим, — иронически заметил Лев Николаевич. — Но мне нравится его хладнокровие.
«Однако затруднения князя Барятинского несколько иные, нежели мои», — тут же подумал Лев Толстой.
Легче всего ему было у себя дома, в тишине предместья. В комнате стоял рояль, а Лев не играл с выезда из Москвы — шесть месяцев. Он испытывал духовный голод, тоску одиночества, и полузабытые звуки, заполнявшие комнату, и отцветающий сад за окном принесли умиление, покой, отраду. Хотелось размышлять. Лев Николаевич думал о свободе и необходимости и приходил к мысли, что в своей внутренней жизни человек должен быть свободен и, если он тверд духом, никакая внешняя сила не заставит его против собственной воли быть добрым или злым. От самого себя зависит выстоять и не поддаться растлевающему воздействию зла. Возможно, и музыка поддерживала его в этой уверенности.
Он раскрывал рукопись и поначалу отчаивался. Не слишком ли много психологических подробностей, наблюдений, пусть даже значительных и тонких. Николенька прав: целые исследования о соотношении характера человека с его телосложением, о красоте, об улыбке… Тьма размышлений! Кто станет это читать? Обильные рассуждения хороши в философских книгах! И почему повествование должно идти сплошняком, как езда без станций, без передышки?
